По ту сторону грани

Белый свет. Всегда белый свет. Он просачивается сквозь веки, даже когда я закрываю глаза. Я лежу на матрасе, стараясь дышать ровно, как учили. Вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре. Это единственный ритм, который принадлежит мне. Последний островок контроля в море чужой воли. Щелчок замка. Моё тело напрягается само по себе, прежде чем мозг успевает осознать звук. Я вскакиваю, занимаю стойку у стены. Ноги на ширине плеч, руки по швам, взгляд в точку на противоположной стене. Сердце бьется где-то в горле, предательски громко. Олег входит бесшумно. Его кожаные туфли не издают ни звука на мягком покрытии пола. Он останавливается в метре от меня, изучая мою позу. Его взгляд тяжелый, физически ощутимый. Я чувствую его на своей коже, как прикосновение. — Недостаточно, — говорит он наконец. Его голос ровный, без эмоций. — Плечи опущены, но не расслаблены. Взгляд не сфокусирован. Ты просто смотришь в стену, а должен видеть сквозь нее. Должен видеть своё будущее. Своё предназначение. Я молчу. Отвечать без приказа запрещено. — Исправить, — бросает он. Я опускаю плечи, стараясь снять напряжение. Перевожу взгляд, пытаясь сделать его "видящим". Это сложно. Очень сложно. Как играть роль, когда не знаешь ни сюжета, ни персонажа. Олег наблюдает еще минуту. Кажется, вечность. — Сегодня мы будем работать над твоим прошлым, — объявляет он. — Настоящим прошлым. Не тем мусором, что был у Дмитрия. Прошлым Алексея Игнатьева. Мое сердце замирает. Опять. Эти "сессии воспоминаний" — самые изнурительные. Хуже, чем боль. Хуже, чем унижение. Олег садится на стул, которое принёс Артём. Я остаюсь стоять. Это правило — я стою, он сидит. Иерархия. Основа всего. — Твой четырнадцатый день рождения, — начинает Олег, листая что-то на планшете. — Ты получил в подарок от отца первые настоящие часы. Patek Philippe. Опиши их. Я замираю. Внутри все сжимается. Я видел фотографию этих часов один раз. Мельком. — Они... были золотыми, — начинаю я неуверенно. — С коричневым кожаным ремешком... — Неправильно, — голос Олега режет воздух, как лезвие. — Они были из белого золота. С черным ремешком из кожи аллигатора. Ты их ненавидел. Считал безвкусными. Стариковскими. Ты хотел часы для дайвинга. Яркие, брутальные. Но отцу было плевать на твои желания. Он покупал тебе то, что считал нужным. Я молчу, пытаясь впитать эту информацию. Сделать её своей. — Повтори, — приказывает Олег. — Часы были из белого золота, с черным ремешком из кожи аллигатора, — говорю я механически. — Я... я ненавидел их. Они были стариковскими. Я хотел часы для дайвинга. — С чувством! — его голос гремит, заставляя меня вздрогнуть. — Ты не робот! Ты — обиженный подросток, которому на день рождения подарили то, что он не хотел! Ты зол! Ты чувствуешь себя униженным! Покажи это! Я пытаюсь. Я пытаюсь представить себя этим мальчиком. Богатым, избалованным, но несчастным. Но все, что я чувствую — это страх. Страх ошибиться. Страх наказания. — Не получается, — холодно констатирует Олег. — Ты не веришь в это. Для тебя это просто слова. Значит, нужны более действенные методы. Он делает знак Артёму. Тот выходит и возвращается с монитором. На экране — фотография тех самых часов. — Смотри, — говорит Олег. — Запомни каждую деталь. Это твои часы. Ты носил их три месяца, пока не "потерял" в школе. Намеренно. Игнатьев был в ярости. Я смотрю на часы. Стараюсь запомнить. Но в голове только одна мысль: "Я не могу это запомнить. Я не смогу". — Теперь закрой глаза и опиши их, — командует Олег. Я закрываю глаза. Вижу белизну под веками. — Ну? — его голос опасен. — Белое золото... черный ремешок... кожа аллигатора... — я запинаюсь. — Циферблат... был чёрным... — Синим! — поправляет Олег. — Циферблат был темно-синим, с римскими цифрами! Как ты можешь быть таким бездарным? Такая простая деталь! Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Приближается наказание. Я знаю признаки. — Простите, господин, — шепчу я. — "Простите" не исправит твою некомпетентность, — говорит Олег. — Десять минут. Стойка у стены. Без движения. Любое движение — дополнительный час. Я замираю в стойке. Знаю, что это только начало. После сессии "воспоминаний" следует физическая коррекция. Олег называет это "воплощением прошлого в теле". — Алексей Игнатьев имел привычку сутулиться, когда нервничал, — говорит Олег, обходя меня. — Но не так, как ты. Ты сутулишься, как затравленный зверь. Он — как уставший принц. Покажи. Я пытаюсь изменить осанку. Расслабляю плечи, слегка округляю спину, опускаю подбородок. Но не слишком низко. — Снова мимо, — вздыхает Олег. — Ты выглядишь не уставшим, а сломленным. Артём! Артём подходит с деревянной планкой. Кладет её мне на плечи, за спину. Я должен удерживать ее, сохраняя "аристократическую сутулость". Это невыносимо больно. Мышцы спины кричат от напряжения. — Держать, — командует Олег. — Пока не поймёшь разницу. Я держу. Минуты тянутся, как часы. Пот льется с меня градом. Ноги дрожат. — Теперь пройдись, — говорит Олег. Я делаю шаг. Планка падает на пол с глухим стуком. Мгновенная тишина. Потом голос Олега, тихий и опасный: — Поднять. И начать сначала. Самые унизительные сессии — перед зеркалом. Олег ставит меня перед большим зеркалом в полный рост и заставляет смотреть на своё отражение. — Кто это? — спрашивает он, указывая на мое отражение. — Алексей Игнатьев, — отвечаю я. — Врёшь, — холодно говорит он. — Это Дмитрий в маске Алексея. Маска кривая, неудобная. Видишь? Глаза выдают. В них страх. Низость. А у Алексея Игнатьева в глазах была надменность. Презрение. Даже к самому себе. Покажи. Я смотрю в свои глаза в зеркале. Вижу только испуг. Пустоту. — Не получается, — тихо говорю я. — Потому что ты не веришь, — говорит Олег, подходя ко мне сзади. Его руки ложатся на мои плечи. Я замираю. — Ты все еще цепляешься за свое жалкое "я". За Дмитрия. Он был ничем. Ты был ничем. И умрёшь ничем, если не изменишься. Его пальцы впиваются в мои плечи. Больно. — Скажи: "Дмитрий был ничем". Я молчу. Не могу. — СКАЖИ! — его голос жесткий. — Дмитрий... был ничем, — вырывается у меня. — Громче! — он трясет меня. — ДМИТРИЙ БЫЛ НИЧЕМ! — кричу я в зеркало, глядя в глаза своему отражению. — Теперь скажи: "Я — Алексей Игнатьев". — Я... Алексей Игнатьев. — С ВЕРОЙ! — требует он. — Я АЛЕКСЕЙ ИГНАТЬЕВ! — кричу я, и в голосе слышны отчаяние и ярость. Олег отпускает мои плечи. Подходит к зеркалу и смотрит на моё отражение. — Лучше, — говорит он. — Но всё ещё фальшиво. Мы будем работать до тех пор, пока ты не посмотришь в зеркало и не увидишь его. Пока не станешь им. Ночью он приходит снова. Я не сплю. Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок. Олег ложится рядом. Не прикасаясь ко мне. Между нами сантиметры, которые кажутся километрами. — Ты ненавидишь меня, — говорит он в темноте. Не вопрос. Констатация. Я молчу. Не знаю, что ответить. Да, ненавижу. Но эта ненависть смешана со страхом. С благодарностью за то, что он не убил меня. Со странной зависимостью. — Это нормально, — продолжает он. — Ненавидь. Используй эту ненависть. Преврати ее в топливо. Алексей Игнатьев ненавидел многих. Своего отца. Своих учителей. Систему. Но он использовал эту ненависть, чтобы стать сильнее. Я слушаю, затаив дыхание. Его голос в темноте звучит иначе. Почти... задушевно. Но я знаю, что это иллюзия. Ловушка. — Ты думаешь, я наслаждаюсь этим? — спрашивает он. — Мучением тебя? Я снова молчу. — Нет, — отвечает он сам себе. — Это необходимость. Как хирург режет тело, чтобы спасти жизнь. Я режу твою душу. Твою личность. Чтобы создать новую. Сильную. Красивую. Такой, какой она должна была быть. Его рука протягивается в темноте и касается моего виска. Легко. Почти нежно. — Ты будешь благодарен мне. Когда все закончится. Когда ты станешь им по-настоящему. Его прикосновение обжигает. Я замираю, не в силах пошевелиться. Ненавижу себя за то, что мне хочется этого прикосновения. За то, что в его словах есть доля правды. Я действительно начинаю меняться. Дмитрий уходит. Остается только... пустота. Которую заполняет он. Его слова. Его приказы. Его воля. Когда он уходит утром, я лежу и смотрю в потолок, чувствуя себя опустошённым. Преданным. Но не им. Собой. Потому что часть меня хочет, чтобы эти сессии продолжались. Потому что они — единственное, что придает смысл моему существованию. И это, возможно, самое страшное унижение из всех.