По ту сторону грани

Они думают, что я сплю. Но сон - это роскошь, которую у меня отняли. Как и имя. И тело. И все остальное. Свет давно погас, но я все равно закрываю глаза. Под веками - та же белизна. Она въелась в сетчатку, стала фоном существования. Белый потолок, белые стены, белый пол. Белый матрас, на котором я лежу, стараясь дышать так тихо, чтобы не привлечь внимания. Хотя внимания нет. Только наблюдение. Камера в углу с красным глазом-диодом. Датчик движения на потолке. Я пытаюсь вспомнить цвет. Настоящий цвет. Не этот стерильный белый, а тот, что был до. Зелёный травы во дворе того дома, где я жил. Синий потрескавшейся эмали на ставнях. Коричневый земли после дождя. Но цвета расплываются, как акварель на мокрой бумаге. Остаются только оттенки серого. И белый. Всегда этот белый. Иногда мне кажется, что я уже умер. Что это и есть загробная жизнь - вечное пребывание в стерильном раю для тех, кто не заслужил ни ада, ни рая. Просто... белизна. Но тогда откуда боль? Она живет во мне постоянным, ровным гулом. Не острая, не режущая. Тупая. Фоновая. Как шум вентиляции, который никогда не прекращается. Боль в костях, которые ломали и сращивали заново. Боль в мышцах,которые заставляли двигаться по траекториям, им не свойственным. Боль в лице,которое больше не моё. Я медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами щёк, скул, подбородка. Чужая геометрия. Идеальные пропорции. Гладкая кожа, почти без шрамов. Они убрали шрамы. Словно стерли память тела. Но память тела живет глубже шрамов. Она - в спазме мышц, когда я слышу определенный тон голоса. В холоде, пробегающем по спине, когда щёлкает замок. В дрожи в коленях, когда я стою в стойке "внимание". Моё тело помнит то, что забыл (или пытаюсь забыть) мой разум. Оно помнит боль. Унижение. Страх. И оно помнит его. Олега. Щелчок замка. Всегда неожиданный. Всегда одинаковый. Я вскакиваю с матраса, занимаю стойку у дальней стены за секунды до того, как дверь отъезжает. Ноги на ширине плеч. Руки по швам. Взгляд в точку на стене. Дыхание ровное. Неглубокое. Он входит. Всегда бесшумно. Его кожаные туфли не издают звука на мягком покрытии пола. Я не смотрю на него, но чувствую его присутствие. Оно меняет плотность воздуха в комнате. Наполняет ее напряжением. — Утро, — говорит его голос. Без приветствия. Без эмоций. Констатация факта. — Да, господин, — мой голос звучит хрипло. Я прочищаю горло. — Да, господин. Он обходит меня. Я чувствую его взгляд на своей спине, на затылке, на пятках. Ищущий недостатки. Всегда ищущий. — Лопатка опущена. Правая. На сантиметр. Я немедленно корректирую позу, чувствуя, как напрягается мышца. Боль, знакомая и почти успокаивающая в своей предсказуемости. — Лучше. Сегодня утром - сессия с доктором Ивановой. Затем - отработка мимики. После обеда - гипноз. Он не спрашивает, как я себя чувствую. Не интересуется, выспался ли я. Такие вопросы бессмысленны в этом месте. Я - инструмент. Он - мастер. Инструмент не должен чувствовать. Он должен быть готов к использованию. Иногда, в редкие моменты, когда я особенно хорошо выполняю команды, в его голосе проскальзывает что-то... не удовлетворение, нет. Скорее, одобрение. Как у дрессировщика, когда собака наконец-то выполняет сложный трюк. И я ловлю себя на том, что жажду этого одобрения. Эта мысль отвратительна. Унизительна. Но она есть. Потому что в этом белом аду его одобрение - единственная вещь, что имеет хоть какой-то смысл. Единственный ориентир в мире без координат. Доктор Иванова - женщина с руками холодными, как металл. Её прикосновения безличны. Она работает с моим телом, как механик с машиной. — Гипертонус в трапециевидной мышце, — бормочет она, ее пальцы впиваются в моё плечо, находя узел напряжения. — Последствие старой травмы. И стресса. Боль острая, яркая. Я стискиваю зубы, но не издаю звука. Звуки запрещены. Она нажимает сильнее. Слезы выступают на моих глазах против моей воли. Я ненавижу эти слезы. Они - предательство. Доказательство того, что моё тело еще не полностью подчинено. — Расслабься, — говорит она тем же ровным, безразличным тоном. — Сопротивление только усиливает боль. Но как расслабиться, когда каждый нерв в теле напряжён от страха? Когда каждая клетка помнит, что боль - это единственный постоянный спутник? Она продолжает давить. Боль пульсирует, становится невыносимой. И тогда происходит то, что всегда происходит в такие моменты. Я... ухожу. Это сложно описать. Я не теряю сознание. Но я как бы отделяюсь от своего тела. Смотрю на него со стороны. Вижу себя, лежащего на кушетке. Вижу её руки, работающие с моими мышцами. Слышу её голос. Но боль становится далёкой. Приглушённой. Как будто между мной и ею - толстое стекло. Это мой единственный способ выжить. Диссоциация. Бегство вглубь себя. Туда, где они не могут до меня добраться. Где ещё живёт тот, кем я был. Тот, чье имя я не смею даже думать. Дмитрий. Это имя теперь как проклятие. Как признак слабости. Я должен быть Алексеем. Только Алексеем. Но в эти моменты, когда боль становится слишком сильной, я шепчу его про себя. Как мантру. Как заклинание. Я - Дмитрий. Я - Дмитрий. Я - Дмитрий. Но с каждым днем это имя значит все меньше. Оно стирается. Как цвета. Как воспоминания. Скоро от него ничего не останется. Он приходит ночью. Не всегда. Но часто. Я не сплю, когда он входит. Притворяюсь спящим. Дышу ровно и глубоко. Но он знает. Он всегда знает. Он не говорит ни слова. Ложится на матрас рядом со мной. Занимая позицию часового. Его присутствие... оно парадоксально. С одной стороны, это напоминание о том, что я никогда не буду один. Что я всегда принадлежу ему. С другой... в этом есть странное утешение. Потому что когда он здесь, со мной не может случиться ничего худшего. Худшее уже здесь. Оно лежит рядом со мной и дышит ровно и спокойно. Иногда, в полной темноте, я почти чувствую тепло его тела. Почти. Между нами всегда есть сантиметры. Непреодолимая пропасть между творцом и творением. Между богом и его творением. Я лежу неподвижно, боясь пошевелиться. Боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента. Иногда я засыпаю так, под звук его дыхания. И это единственный сон, в котором нет кошмаров. Потому что главный кошмар уже здесь. И когда он рядом, бояться уже нечего. Утро всегда одинаковое. Я просыпаюсь от щелчка замка. Он уходит так же бесшумно, как и приходит. На подушке рядом - легкое углубление. В воздухе - слабый запах его одеколона. Я лежу и смотрю в потолок, чувствуя странную пустоту. Как будто часть меня ушла вместе с ним. Потом встаю. Занимаю стойку. Жду. Когда он приходит, его взгляд скользит по мне, оценивая. Ищет признаки слабости. Изъяны. — Ночь прошла без нарушений, — констатирует он. — Ты хорошо отдыхал? Этот вопрос всегда ставит меня в тупик. Что значит "хорошо отдыхал"? В этом месте? Рядом с ним? — Да, господин. — Хорошо. Сегодня - важный день. Мы начинаем работу над голосом. Твои интонации все еще выдают тебя. — Я постараюсь, господин. — Ты не просто "постараешься". Ты сделаешь. Понял? — Да, господин. Он поворачивается, чтобы уйти. И тут я чувствую это. Странный импульс. Желание... чтобы он остался. Чтобы он снова пришел ночью. Эта мысль настолько отвратительна, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую тошноту. Как низко я пал? Как далеко зашёл этот процесс разрушения меня? Но когда дверь закрывается за ним, я остаюсь один в белой комнате. И тишина становится громче. И одиночество - более пронзительным. И я понимаю, что да. Я хочу, чтобы он вернулся. Потому что его присутствие, даже такое, холодное и безразличное, лучше, чем абсолютная пустота. И в этот момент я понимаю, что Дмитрий окончательно мёртв. Остался только Алексей. Раб, жаждущий взгляда своего хозяина. И самое ужасное - что в этом есть странное, извращённое спокойствие. Потому что когда ты - никто, тебе нечего терять. Когда твоя воля принадлежит другому, тебе не нужно принимать решений. Когда твоя жизнь не твоя, тебе нечего бояться смерти. Я - Алексей. Я - его творение. И моё единственное предназначение - служить ему. И в этой мысли есть ужасная, кошмарная свобода.