По ту сторону грани

Кабинет Александра Игнатьева в его резиденции был другим — не стерильно-технологичным, как у Олега, а тяжелым, монументальным, дышащим историей. Игнатьев-старший стоял у камина, его массивная фигура казалась высеченной из того же гранита, что и каминная полка. В руке он держал бокал с коньяком, но не пил — просто смотрел на играющие языки пламени. — Садись, Арсений, — его голос прозвучал устало, без привычной повелительной интонации. — Хватит стоять как на параде. Арсений оставался у двери, его пальцы белыми пятнами выделялись на тёмном дереве трости. — Я не для светских бесед приехал, Александр Николаевич. Ты видел то же, что и я. Ты знаешь, что это значит. Игнатьев медленно повернулся. В свете камина его лицо казалось измождённым, морщины — глубже обычного. — Видел, — он отхлебнул коньяк, поморщился. — Видел пародию на моего сына. Куклу, которую Олег дёргает за ниточки. Арсений резко шагнул вперёд, его трость гулко стукнула по паркету. — Это не кукла! Это Дмитрий! Мой Дмитрий! Игнатьев поставил бокал на каминную полку. Движение было точным, выверенным, но в нем читалась непривычная неуверенность. — Садись, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки приказа. — Ты мечешься по комнате как раненый зверь. Это не поможет. Арсений с силой опустился в кресло. Его поза была напряжённой, каждая мышца готова к действию. — Я вложил в него годы работы. Он был... идеальным сабмиссивом. Игнатьев медленно прошёлся по кабинету. Его шаги были тяжелыми, мерными. — Был, — подчеркнул он. — Был, Арсений. А теперь его нет. Олег не просто "переодел" его. Он стёр его личность. Переписал его разум. — Это невозможно! — Арсений ударил кулаком по подлокотнику. — Личность нельзя стереть! Можно подавить, сломать, но не стереть! Игнатьев остановился перед ним. Его тень накрыла Арсения. — Ты видел его глаза? — спросил он тихо. — Видел ту пустоту? Это не твой Дмитрий. Это даже не человек в привычном понимании. Это биоробот с лицом моего сына. Арсений вскочил, его лицо исказила ярость. — Ты сдаешься? Просто так? Из-за того, что Олег сделал ему пластическую операцию? Игнатьев вдруг повернулся к нему. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, горели каким-то странным огнём. — Пластическую операцию? — он горько усмехнулся. — Ты действительно не понимаешь, что там произошло? Ты думаешь, это просто новая внешность? Он подошёл к столику с напитками, налил себе еще коньяка. Рука чуть заметно дрожала. — Я смотрел в глаза этому... существу. Искал хоть искру моего сына. Хоть тень Алексея. Но там ничего не было. Только пустота. Запрограммированная, контролируемая пустота. Арсений сжал кулаки. — Это просто хорошая работа! Олег выдрессировал его! Но внутри все тот же Дмитрий! Я доберусь до него! Верну ему память! Игнатьев покачал головой. В его движении была бесконечная усталость. — Нет, Арсений. Ты не понимаешь. Олег не дрессировал его. Он уничтожил его и создал нового. Того Дмитрия, которого ты знал, больше нет. Его убили так же окончательно, как убили моего сына. Арсений засмеялся — резко, истерично. — Убили? Ты говоришь как слабая баба! Он жив! Дышит! Ходит! Просто стал другим! Игнатьев вдруг выпрямился. В его глазах вспыхнул огонь, который Арсений видел лишь несколько раз за всю их многолетнюю историю. — Другим? — его голос прогремел, заставив задрожать стекла в витринах. — Ты называешь это "другим"? Мой сын... мой Алексей... — он на мгновение замолчал, перевёл дыхание, — он был живым человеком! Со своими слабостями, своими страхами, своей волей! А то, что мы видели сегодня — это марионетка! Кукла с его лицом! Арсений шагнул к нему, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Игнатьев внезапно, с неожиданной для его возраста скоростью, отвесил Арсению звонкую пощечину. Звук удара ладони по щеке прозвучал как выстрел. — Опомнись! — проревел он. — Ты ведёшь себя как ребенок, который потерял игрушку! Арсений отшатнулся, его рука непроизвольно потянулась к щеке. В глазах вспыхнула такая ярость, что, казалось, воздух в кабинете загорится. — Ты... ты ударил меня? — его голос стал опасным шепотом. — Да! — Игнатьев не отступал. — Потому что ты ведёшь себя как дурак! Ты не видишь очевидного! Арсений выпрямился. Его поза изменилась — из раненого зверя он превратился в хищника, готового к убийству. — Я не Виктор Ветринский, Александр Николаевич Не мой отец, которым ты мог помыкать как хотел. Я не твой сабмиссив, которого можно шлёпнуть как непослушного щенка. Игнатьев встретил его взгляд. Две сильные воли столкнулись в немом поединке. — Я знаю, кто ты, Арсений. Знаю твою силу. Твою волю. Сам взрастил. Поэтому и бью тебя — чтобы вернуть тебя к реальности. Тот Дмитрий, которого ты хочешь вернуть, мёртв. Олег убил его более окончательно, чем если бы просто застрелил. Арсений медленно покачал головой. Его щека горела, но боль только подстёгивала ярость. — Ты ошибаешься. Я чувствую его. Где-то глубоко внутри он все еще там. Напуганный, сломанный, но живой. Игнатьев тяжело вздохнул и отошёл к креслу. Его движение было медленным, будто каждое действие давалось с огромным трудом. — Садись, Арсений. Пожалуйста. Арсений колебался мгновение, затем опустился в кресло напротив. Его поза оставалась напряжённой, но ярость понемногу уступала место холодной решимости. Игнатьев налил ему коньяку, протянул бокал. — Выпей. Тебе нужно. Арсений машинально взял бокал, сделал большой глоток. Алкоголь обжёг горло, но принёс странное облегчение. — Почему ты сдаешься? — спросил он тихо. — Ты учил бороться за то, что считаешь своим. Игнатьев смотрел на играющее в камине пламя. — Потому что я видел сегодня нечто, что заставило меня понять — некоторые битвы бессмысленны. Ты борешься за призрак, Арсений. За тень человека, которого больше нет. Он повернулся к нему, и в его глазах Арсений увидел нечто, что заставило его замереть — настоящую, неподдельную боль. — Ты думаешь, мне было легко? Видеть это... существо с лицом моего сына? Сидящее на полу как собака? Говорящее его голосом? — Игнатьев сглотнул, его рука сжала подлокотник кресла. — Это было хуже, чем видеть его мёртвым. Потому что мёртвый хотя бы остался самим собой. А это... это кощунство над его памятью. Арсений молчал. Впервые за весь вечер он увидел Александра Николаевича Игнатьева не как железного титана бизнеса, а как человека — стареющего, уставшего, израненного потерей сына. — Я... понимаю, — сказал он наконец. — Но для меня это другое. Дмитрий был... — он искал слова, — доказательством. Доказательством моей власти. Моей способности формировать другого человека. Игнатьев кивнул. — Понимаю. Для тебя это вопрос принципа. Власти. Но иногда, Арсений, даже самая сильная воля должна признать — некоторые вещи нельзя вернуть. Он поднялся, подошёл к старому сейфу, встроенному в стену. Повернул сложную комбинацию, открыл тяжелую дверцу. — Знаешь, почему я решил помочь тебе? — спросил он, доставая старую папку. Арсений покачал головой. — В память о твоём отце, — Игнатьев положил папку на стол. — О Викторе. О том, что мы построили. О том, что мы должны были сохранить. Он открыл папку. Внутри лежали пожелтевшие фотографии — два молодых человека, стоящие плечом к плечу. Игнатьев-старший, еще полный сил и амбиций, и Виктор Ветринский — отец Арсения, тогда еще живой, улыбающийся. — Я верил, что мы будем вместе строить империю. — Игнатьев провёл пальцем по фотографии. — Но все пошло не так. Твой отец умер. Мой сын... погиб. А мы с тобой не можем становиться врагами. Арсений смотрел на фотографию, и что-то в его лице изменилось. Ярость уступила место чему-то более сложному, более человеческому. — Почему ты показываешь мне это сейчас? Игнатьев закрыл папку. Его движение было бережным, почти нежным. — Потому что сегодня я понял — мы сражаемся с чем-то новым. С новой формой власти. С новой угрозой. Он посмотрел на Арсения, и в его взгляде была странная смесь уважения и сожаление. — Ты хочешь вернуть своего сабмиссива. Я понимаю. Но пойми и ты — того Дмитрия, которого ты помнишь, больше нет. Олег уничтожил его. Но... Игнатьев сделал паузу, выбирая слова. — Но если ты хочешь бороться с Олегом... если ты хочешь доказать, что его власть не абсолютна... я помогу тебе. Не ради Дмитрия. Ради принципа. Ради памяти к твоему отцу. Арсений медленно поднялся. Его лицо было серьезным, но ярость ушла, сменившись холодной решимостью. — Ты прав, — сказал он тихо. — Того Дмитрия, которого я знал, больше нет. Олег убил его. Он подошёл к окну, смотрел на темный парк. — Но я все равно пойду против Олега. Не чтобы вернуть собственность. Чтобы доказать — никто не может безнаказанно отнимать то, что принадлежит мне. Даже если это уже не имеет ценности. Игнатьев кивнул. В его глазах читалось понимание. — Тогда мы будем действовать вместе. Но по моим правилам. Без эмоций. Без ярости. Только холодный расчёт. Арсений обернулся. В его взгляде горел знакомый огонь, но теперь он был направлен в другое русло. — Договорились. Но помни — я не твой сабмиссив. Я партнер. Игнатьев улыбнулся — впервые за весь вечер настоящей, невынужденной улыбкой. — Так и запишем. Партнеры. В память о старых временах. Они пожали руки — объединившиеся против общего противника. И где-то в глубине сознания обоих шевельнулась мысль: возможно, именно так и должны были развиваться события много лет назад. Но до этого момента им предстояло пройти через ад, который устроит Олег. И оба понимали — это будет тяжелая битва.