По ту сторону грани

Воздух в ангаре был ледяным и спертым, густо пропахшим авиационным керосином, маслом и пылью, которую десятилетиями вбивали в бетонный пол шаги тысяч людей. Для Арсения этот едкий коктейль был слаще любого цветочного аромата. Он был запахом победы, пусть и горькой. Его глаза, привыкшие за месяцы безумных поисков вглядываться в каждую тень, теперь безжалостным лучом прожектора выхватывали из полумрака фигуру, спускающуюся по трапу самолета. Дмитрий. Не тот что раньше Дмитрий — с открытой улыбкой и ясным взглядом, — а бледная, окровавленная пародия на него. С лицом неровного брата, запуганного, делающий неуверенный, спотыкающийся шаг. Все месяцы отчаяния, вся ярость, пожиравшая его изнутри, вся невыносимая боль утраты сжались в этот миг в тугой, раскаленный докрасна шар под грудиной. Это не было радостью. Это было торжеством мстителя, отравленным горечью осознания, во что превратили его брата. Он не сделал ни шага навстречу, оставаясь неподвижным, как скала. Его правая рука, в перчатке, сжимала набалдашник трости из черного дерева — он опирался на нее, но поза его была не слабостью, а позицией власти. Он позволил Дмитрию брести к нему самому, преодолевая эти метры, как преодолевают путь на эшафот. Шаг был мелким, семенящим, полным животного страха и неуверенности. Каждый звук его шагов отдавался в Арсении глухим эхом. Арсений стоял, его взгляд, тяжелый и неумолимый, впивался в Дмитрия, считывая, сканируя, анализируя каждую деталь: застывшую маску ужаса на когда-то родном лице, нервный тик в уголке глаза, дрожь в исхудавших, перепачканных грязью и бурыми пятнами крови пальцах, рваную, грязную одежду, которая висела на нем, как на вешалке. Когда между ними оставался всего один шаг, Арсений нарушил дистанцию. Резко, почти с жестокостью, он метнул трость в сторону, что она с грохотом упала на пол, и обеими руками схватил Дмитрия, впиваясь пальцами в его лопатки, притянул к себе, сдавив в объятиях. Это не было лаской. Это был акт присвоения, клеймения. Жест хозяина, нашедшего и вернувшего свою утраченную собственность. Его руки, сильные, несмотря на ранение, сжали спину Дмитрия с такой силой, что тот коротко и надсадно вскрикнул — старые, едва зажившие раны заныли, швы, казалось, вот-вот разойдутся под напором этой железной хватки. — Пусти... — задыхаясь, прошептал Дмитрий, его голос был хриплым, слабым, полным того самого животного ужаса, который Арсений видел в его глазах. — Господин... Олег... он будет очень зол... Он убьет нас обоих... Меня надо вернуть... сейчас же... Слово «господин», произнесённое в отношении Олега, сработало как спусковой крючок, выдернутый из гранаты. Вся ярость, все унижение, которые Арсений копил все эти месяцы, вырвались наружу с разрушительной силой. Он не думал. Его правая рука в перчатке сама взлетела и со всей его немалой силы ударила Дмитрия по лицу. Звук был коротким, сухим и громким, как выстрел. Он эхом раскатился под сводами ангара. Дмитрий отшатнулся, поднеся дрожащую руку к распухающей щеке, на которой проступил красный след от швов перчатки. В его глазах не было ни капли обиды или протеста. Только чистый, первобытный страх. Глубокий, всепоглощающий, выжженный в самой глубине памяти, где Олег вбивал ему одну неоспоримую истину: «Арсений виновен во всем. Он — причина твоих страданий». Арсений наклонился к самому его лицу, его дыхание стало горячим и тяжелым. —Запомни раз и навсегда, — его голос был низким, шипящим, как сталь по шелку, и полным неоспоримой власти. — Сейчас и навсегда твой господин — это Я. Ты принадлежишь мне. И если ты когда-нибудь назовешь его этим словом в моем присутствии снова, тебе будет плохо. Ты понял меня? Он видел, как все тело Дмитрия напряглось, сжалось, готовое принять любой удар, как он инстинктивно попятился, готовый подчиниться, упасть на колени, сделать что угодно, лишь бы избежать наказания. Этот страх, обращенный на него, был самой горькой пилюлей. Он хотел вернуть своего сабмиссива, а получил запуганного раба, видящего в нём лишь нового тирана. Сжав зубы до хруста, Арсений резко развернулся, отсекая эту мучительную сцену. Его голос, громовой и властный, прорвал тягостное молчание ангара: —Врачей! Ко мне! Немедленно! Осмотреть его! Несколько человек в белых халатах, стоявших наготове у стены, бросились выполнять приказ. Арсений, не глядя, отдал следующую команду своему заму, застывшему в почтительной позе: —Оцепление по периметру удвоить. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения. Все данные об этом месте — стереть. Его здесь никогда не было. Отойдя в сторону, он наблюдал, как врачи осторожно, но настойчиво уводят Дмитрия, который через плечо бросал на него взгляды, полные того же немого ужаса. Арсений достал телефон. Набрал номер. Ответили после первого гудка. — Александр Николаевич, — голос Арсения был лишён всяких эмоций, он был стальным, холодным и деловым, как лезвие ножа. — Дмитрий у меня. Жив. В более-менее целом состоянии. На том конце провода повисла тяжелая пауза. —Что с ним? — голос старика был ровным, но в нем слышалось напряжение, как у струны перед разрывом. — Что обычно бывает с вещью, которую ломали, а потом пытались переделать под себя? — ядовито бросил Арсений. — Он напуган. Он не узнает меня. Он боится меня. Олег проделал феноменальную работу. Отдайте распоряжение: охрану семьи усилить втрое. Олег не оставит это просто так. Он будет мстить. И его первая мишень — вы. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Его взгляд упал на маленькое пятно крови на сером бетоне, там, где только что стоял Дмитрий. Он выиграл эту битву. Вернул тело. Но война за душу, за те ошметки личности, что остались, только начиналась. И он с леденящим душу ужасом понимал, что первое, что он должен был сделать, — это заставить Дмитрия перестать его бояться. А как это сделать, когда единственный язык, который тот сейчас понимал, был язык силы, боли и доминирования, язык его мучителя? Он наклонился, поднял свою трость, чувствуя, как подступает знакомая ноющая боль в бедре. Он повернулся и медленно, отмеряя шаги стуком трости о бетон, пошел к черному лимузину, чувствуя тяжесть не только на своей больной ноге, но и на всей своей измученной, истерзанной душе. Он вернул его. Но то, что вернулось, было лишь бледной, искалеченной тенью, в ужасе заглядывающей в глаза своему собственному спасителю.