По ту сторону грани

После ухода Игнатьева в кабинете повисла гробовая тишина, казалось, впитавшая в себя всю тяжесть состоявшегося разговора. Арсений оставался стоять у стола, его пальцы белым пятном сжимали набалдашник трости. Он чувствовал, как отзвуки ярости Игнатьева и собственная холодная решимость висят в воздухе густым, невидимым туманом. Он вышел в коридор, намереваясь пройти в свой кабинет, но замер, увидев Дмитрия. Тот не ушел. Он стоял, прислонившись лбом к холодной стеклянной стене панорамного окна, его плечи были сведены судорожной дрожью. Казалось, он впитывал в себя всю боль, которую только что видел в глазах Игнатьева. Услышав шаги, Дмитрий обернулся. Его лицо было искажено страданием, глаза блестели от непролитых слез. —Это невыносимо, — выдохнул он, и голос его срывался. — Он смотрит на меня... и видит своего сына. Он смотрит сквозь меня. И в его взгляде... такая боль. Я ношу на себе чужое лицо, и я заставляю его страдать каждый раз, когда он на меня смотрит. Я — ходячее напоминание о его потере. Это пытка. Для него. И для меня. Арсений не подошёл ближе. Он оставался на расстоянии, его фигура в темном костюме была подобна монолиту, столпу в этом мире хаоса. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, изучал брата, впитывая его отчаяние, анализируя его. — Следуй за мной, — прозвучал приказ. Голос был ровным, без повышения тона, но в нем была сталь, не допускавшая неповиновения. Он не ждал ответа, развернулся и пошел в сторону своего кабинета. Стук трости отмерял ритм, которому Дмитрий, после мгновенной заминки, покорно последовал, как тень. В кабинете Арсений прошел за свой стол, но не сел. Он стоял, опираясь на лакированную поверхность, и его взгляд, прищуренный и аналитический, был прикован к Дмитрию. —Закрой дверь, — последовала следующая команда. Дмитрий молча выполнил, оказавшись в западне между дверью и неумолимой фигурой брата. Арсений сделал паузу, давая тишине оказать свое давление. Воздух стал густым, наполненным непроизнесёнными вопросами. —Олег, — начал он, произнося имя с холодной, отточенной ненавистью. — В последнее время. Перед тем, как ты уехал. Что он говорил тебе? О чем вы говорили? Вопрос, заданный спокойно, но с невероятной внутренней напряжённостью, повис в воздухе. Дмитрий замер, его глаза метнулись в сторону, пытаясь избежать этого пронизывающего взгляда. Он обхватил себя руками, словно пытаясь защититься. —Он... мало выпускал из комнаты, — прошептал он. — Говорил, что... что вы ищете меня, чтобы закончить то, что начали. — Что именно он говорил, Дмитрий? — Арсений не повысил голос, но каждое слово было выточенным лезвием. Он наклонился чуть вперед, перенося вес на руки, и это движение, несмотря на трость, было исполнено хищной грации и власти. — Конкретные слова. Его планы. Дмитрий затряс головой, его дыхание участилось. —Я... я не уверен, что могу... Делиться информацией о... о Господине... Он осёкся, поняв свою ошибку. Слово, запретное, вырвалось само. Ужас, чистый, животный, исказил его черты. Сознание, еще не до конца освободившееся от пут, среагировало паникой на неповиновение. И тело, выдрессированное месяцами рабства, сработало быстрее мысли. Он рухнул на колени. Резко, беззвучно, как подкошенный. Его голова низко опустилась, плечи сжались, ожидая удара, крика, наказания за столь вопиющую оплошность. Арсений замер. Он смотрел на эту сгорбленную фигуру на дорогом персидском ковре. На некогда профессора, превращённого в запуганное существо, чья воля была сломана так основательно, что даже память о ней вызывала лишь рефлекс подчинения. И в этот миг сквозь все слои холодной ярости, расчётливого доминирования и непреклонной воли прорвалось острое, жгучее чувство жалости. Он не двинулся с места. Не стал поднимать его. Его голос, когда он заговорил снова, потерял часть стальной холодности, но обрёл новую, опасную мягкость — мягкость хозяина, знающего свою власть и не нуждающегося в демонстрации силы. —Встань, Дмитрий. Тот не шевельнулся, его дыхание было частым и поверхностным. — Я сказал, встань. — В голосе вновь зазвучала непреклонность. — Ты не на коленях перед ним. Ты передо мной. И я требую, чтобы ты стоял. Медленно, дрожа всем телом, Дмитрий поднялся. Он не смотрел на Арсения, его взгляд был прикован к полу. — Тот, кого ты назвал «Господином», — всего лишь человек, Дмитрий, — продолжил Арсений, его слова падали, как капли, вытравливающие яд. — Человек, который боится. Который прячется. И который проиграет. Чтобы это случилось, мне нужна информация. Ты хочешь, чтобы его власть над тобой закончилась? Дмитрий молча кивнул, все еще не в силах вымолвить слово. — Тогда говори. Вспомни. Что он говорил в последние дни? Упоминал ли он какие-то имена? Места? Сроки? И тут, сквозь паутину страха, в памяти Дмитрия всплыл острый, неприятный образ. —Он... он винил вас в смерти брата...срывался на мне...у него был план, как использовать меня против вас, но кажется, он увлекался. Он не хотел отпускать меня, говорил, что я нужен ему...нужен, потому что его любимого...— Дмитрий боязливо взглянул на Арсения. — его убили. А.. Алексея Игнатьева. Арсений медленно выпрямился. Его глаза сузились, в них вспыхнул холодный, заинтересованный огонь. — Хорошо, — произнёс он, и в этом слове было окончание допроса и начало нового плана. — Это ценно. Запомни: твоё место — на ногах. Рядом со мной. Он сделал шаг назад, давая Дмитрию пространство, но его властная аура по-прежнему заполняла всю комнату. —Теперь иди. Отдохни. И помни мой приказ: когда воспоминания о Олеге шепчут тебе упасть на колени — ты должен вспомнить мой голос. И остаться стоять. Дмитрий кивнул и, почти не помня себя, побрёл к двери. А Арсений остался в кабинете, глядя в пустоту. Перед его мысленным взором стояло два образа: сломленный Дмитрий на коленях и насмешливое лицо Олега где-то далеко на острове. И он поклялся про себя, что сотрёт это насмешливое выражение с его лица.