По ту сторону грани

Сознание Дмитрия напоминало разбитую мозаику, где осколки его настоящей жизни причудливо и болезненно смешались с яркими, ядовитыми фрагментами лжи, вбитой Олегом. Он мог сидеть подолгу, уставившись в одну точку, а потом внезапно повернуться к Арсению с глазами, полными детской растерянности. —... мы действительно были там? Или он просто вложил мне это в голову? — его голос дрожал. — Я не понимаю... где правда, а где его вымысел. Все смешалось. Арсений в эти моменты не утешал. Он действовал как каменная стена, о которую должны были разбиваться сомнения. Его присутствие стало другим — более плотным, уверенным, незыблемым. Даже его хромота, его опора на трость, превратилась в часть его образа — ритмичный, властный стук, возвещающий о его приближении, символ непреклонной воли, преодолевающей физическую боль. — Правда — это истинна из моих уст. — его голос был ровным и твёрдым, — Доверяй мне. А всему остальному — нет. Он не позволял Дмитрию тонуть в жалости к себе. Каждую тень сомнения он встречал холодным, неумолимым фактом, каждый приступ паники — чётким, властным приказом, который выдёргивал Дмитрия из хаоса и давал ему точку опоры. Одним таким вечером, когда Дмитрий, устав от внутренней борьбы, уснул под монотонный дождь за окном, Арсений вызвал к себе в кабинет Артема. Тот вошёл, и его взгляд, прежде мутный от вины и похмелья, теперь был чистым и твердым. — Ты спрашивал об отце, — начал Арсений, не предлагая сесть. Он стоял у карты, его профиль был резок при свете настольной лампы. — Я обещал, что ты узнаешь. Вот адрес. Он протянул Артему сложенный лист бумаги. — Он жив. Живёт в тихом месте, под другой фамилией. О нём знают только я и теперь — ты. Артем взял бумагу, его пальцы сжали ее так, что она хрустнула. Он смотрел на адрес, словно видел перед собой святой грааль. —Игнатьев... — начал он. — Не знает, — Арсений отрезал, его взгляд стал острым, как лезвие. — И не должен узнать. Никогда. Это не вопрос доверия, Артем. Это вопрос стратегии. У Александра Николаевича свои методы. Слишком радикальные. Отец заслужил покой. Ты понял меня? В его тоне звучала не просьба, а приказ. Артем встретил его взгляд и медленно, четко кивнул. —Да. — Хорошо. Арсений отвернулся к карте, давая понять, что тема закрыта. Но Артем не ушел. — Я остаюсь, — сказал он просто. — Пока не разберемся с Олегом. Арсений не обернулся, но его плечи, всегда напряженные, чуть расслабились. Он кивнул, коротко и почти невидимо. Никаких слов благодарности. Этого взгляда, этой тишины, наполненной пониманием, было достаточно. Верность Артема была тем немногим, на что он мог положиться. На следующий день Арсений нанёс визит Александру Николаевичу. Его дом был не крепостью, как пентхаус Арсения, а скорее древним, молчаливым храмом власти. Здесь пахло старым деревом, дорогим табаком и временем. В просторном кабинете, заставленном темными дубовыми панелями, Игнатьев восседал в своем кресле, подобно папе римскому или восточному деспоту. Рядом с ним, на низком табурете, сидела Адриана. Она была, хрупкой, с большими, темными глазами, которые никогда не поднимались выше уровня колен Игнатьева. Ее поза была абсолютно естественной — спина прямая, руки сложены на коленях, все ее существо было воплощением тихого, безоговорочного послушания. Когда Игнатьев протянул руку, даже не глядя на нее, она тут же вложила ему в пальцы тяжелую хрустальную пепельницу. Их связь была отлаженным, жутковатым танцем доминанта и сабмиссива, где не было места вопросам или сомнениям. Они смотрелись вместе как две части одного целого. И тут Арсений увидел Ее. Валерию Ланскую. Она передвигалась по комнате бесшумно. От ее конечностей остались лишь культи, скрытые под тканью. Её когда-то красивое лицо было обезображено не шрамами, а полным отсутствием воли, разума, самой сущности. Глаза — стеклянные, пустые. Она тут же отползла в угол, слившись с тенью, живое напоминание о цене посягательства на жизнь члена семьи Александра Николаевича. От человеческого облика не осталось и следа — лишь биологический механизм, обслуживающий своего создателя. Игнатьев проследил за взглядом Арсения, и на его губах появилась тонкая, ледяная улыбка. —Преданное существо, не правда ли? — произнёс он, его бас мягко прокатился по комнате. — Научилась не пачкать пол. Ест то, что упало. Спит, когда разрешат. Он бросил на пол кусочек рафинада со своего подноса. Существо в углу шевельнулось, и через мгновение послышался приглушенный звук — оно подобрало сахар губами. — Иногда я думаю... Олегу такая участь подошла бы. Перевоспитание, так сказать. Превратить его из хищника в... домашнее животное. Кормить с руки. Выгуливать на поводке. Уверен, он бы научился. Адриана, сидевшая у его ног, не дрогнула. Она лишь чуть склонила голову, словно созерцая эту идею. Арсений почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он был не сентиментален, и его жажда мести была столь же всепоглощающей. Но это... это была не месть. Это было нечто древнее, варварское, уничтожение не только тела, но и духа, сотворение вечной, живой пародии на человека. — Нет, — ответил Арсений, его голос прозвучал резко и четко, нарушая мрачную идиллию. — Ему нужен суд. Публичное падение. Чтобы все видели, как рушится его империя. Чтобы он сам осознал свое поражение, глядя в глаза тем, кого предал. Смерть... или это, — он кивнул в сторону угла, — для него будет слишком легкой карой. Это — бегство. Я не позволю ему убежать. Игнатьев внимательно посмотрел на него, его глаза, похожие на обсидиановые шары, казалось, просвечивали Арсения насквозь. —Ты все еще говоришь как бизнесмен, Арсений, — заметил он, и в его тоне сквозила легкая, почти отеческая снисходительность. — Месть — это не сделка. Это искусство. Арсений твердо держал его взгляд. —А я — не художник, Александр Николаевич. Я не буду создавать из него шедевр страдания. Я сравняю его с землёй. Он встал, опираясь на трость. Он не был уверен, шутил ли Игнатьев насчет «домашнего животного». И в этой неуверенности заключался весь ужас и вся суть их мира. Прощаясь, он бросил последний взгляд на существо в углу. И понял, что его война с Олегом — это не только борьба за жизнь Дмитрия, но и борьба за его собственную душу, которую он должен был уберечь от тлетворного влияния абсолютной, безграничной власти, которую олицетворял собой Александр Николаевич Игнатьев.