По ту сторону грани

Тишина в пентхаусе длилась три дня. Три дня подозрительного, хрупкого спокойствия. Дмитрий выполнял расписание: завтрак, сеанс с Людвигом, физиотерапия, ужин. Он отвечал односложно, ел механически, смотрел в окно. Арсений наблюдал за ним с холодной, аналитической тревогой. Эта покорность была не прогрессом, а затишьем перед бурей. Доктор Людвиг на последнем сеансе предупреждал: «Он не интегрирует травму. Он её замораживает. Лёд треснет, и нас накроет лавиной». Четвёртый день начался с мелочи. Горничная, убирая комнату Дмитрия, переставила его зубную щётку. Она стояла не слева от раковины, а справа. Когда Дмитрий вошел в ванную, он замер, уставившись на щётку. Его дыхание участилось. Казалось бы, ерунда. Но в мире, построенном Олегом на абсолютном, до миллиметра контроле, любое смещение предмета было знаком хаоса, неодобрения, подготовки к наказанию. — Кто это сделал? — его голос прозвучал хрипло, когда он вышел в гостиную, держа в дрожащей руке щётку. Артём, дежуривший в соседней комнате, поднял голову. — Что случилось, Дима? — Кто трогал мои вещи? — в глазах Дмитрия вспыхнула паника. — Он не разрешал… Никто не имел права трогать… Это проверка. Это он проверяет. Он говорил об Олеге. Артём мягко попытался взять его за плечо. — Успокойся. Это просто щётка. Горничная, наверное. Прикосновение стало спусковым крючком. Дмитрий отпрянул, как от удара током. Его спина ударилась о стену. — Не трогай! Не имей права! Только Господин! Только он! Слово «Господин» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Артем почувствовал ледяной укол в груди. Он видел этот взгляд раньше — в резиденции Олега, в глазах «Алексея». Арсений появился в дверях, привлеченный голосами. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: бледное, искаженное страхом лицо Дмитрия, его защитную позу, напряженную фигуру Артема. — В чём дело? — голос Арсения был ровным, но в нём появилась стальная нить. Дмитрий посмотрел на него, и в его глазах не было узнавания. Была только паника перед лицом неавторизованного вторжения в его ритуалы. — Они всё перемешали… — прошептал он. — Всё неправильно. Он будет злиться. Надо вернуть… всё вернуть как было… — Дмитрий, — Арсений сделал шаг вперёд, его трость глухо стукнула о паркет. — Взять себя в руки. Сейчас же. Но приказ, обычно срабатывавший, на этот раз не проник сквозь стену паники. Дмитрий зажмурился, прижав ладони к ушам. — Молчи! Молчи! Я слышу его… Он говорит… Он говорит, что я всё испортил… Это был рецидив. Полномасштабный, стремительный нервный срыв. Они попытались его успокоить. Артём говорил тихо, вспоминая их прошлое, настоящие, а не вымышленные моменты. Арсений командовал, пытаясь вернуть его в настоящее силой воли. Но Дмитрий уходил в себя всё глубже. Он начал бормотать, сначала несвязно, потом всё чётче. — Простите, Господин… Я исправлю… Я всё исправлю… Не бейте… Прошу… Он съёжился на полу, в углу, как когда-то в своей комнате в резиденции Олега. Его тело вспомнило позы подчинения лучше, чем разум. Арсений отдал приказ, и его голос был жёсток от бессилия: — Доктора. Седативные. Сейчас же. Но даже когда приехала медицинская бригада и попыталась сделать укол, Дмитрий оказал яростное, животное сопротивление. Он вырывался, кричал, кусался. В его криках было одно слово, одно имя: — ОЛЕГ! Господин! Верните меня! Заберите! Я буду послушным! Я буду хорошим! Верните меня к Господину! Это было хуже любого физического насилия. Это был крик души, вывернутой наизнанку, умолявшей вернуть её в ад, потому что ад был знаком, а неизвестность — нет. В итоге его удалось обездвижить только с помощью четырёх человек. Ему вкололи мощный нейролептик и транквилизатор. Когда судороги прошли и тело обмякло, его глаза оставались открытыми, стеклянными, полными невыразимого ужаса. Его перевезли в специально оборудованную комнату на верхнем этаже — без острых углов, с мягкими стенами, с кроватью, прикреплённой к полу. Его запястья и лодыжки мягко, но неотвратимо зафиксировали широкими кожаными манжетами с мягкой подкладкой. Это было не наказание. Это была безопасность. Его и их. Артём дежурил у его кровати чаще всех. Он был связью — пусть и болезненной — между двумя мирами Дмитрия. Он видел его и «Алексеем», и Дмитрием Орловым до похищения. И он чувствовал вину. Глухую, точищую вину. Когда Дмитрий приходил в себя от лекарств, его взгляд был пуст. — Артём? — он хрипел. — Я здесь, Дима. — Почему я здесь? Почему он не пришёл? Я звал… Я правильно звал? — Ты здесь в безопасности, — говорил Артем, протирая ему лоб влажной салфеткой. — Олег не придёт. — Но он должен… Без него я… я никто. Я пустота. Он наполнял… Артём сжимал кулаки, глядя на бледное, исхудавшее лицо друга, искажённое химическим спокойствием и внутренней бурей. — Ты Дмитрий Орлов. Дмитрий молчал. Потом по его щеке катилась слеза. — Я не помню… Это как чужой сон… А вот голос его… его приказы… Они здесь. — Он попытался тронуть головой, но ремни удерживали её. — Они живут у меня в голове. И они громче. Иногда срыв был тихим. Дмитрий лежал и беззвучно плакал, его тело временами содрогалось в сухом, беззвучном рыдании. Иногда — яростным. Он дёргался, пытаясь разорвать ремни, выл, плевался лекарством, которое ему пытались дать. И всегда, всегда в конце, он выдыхал одно и то же: — Верните меня к Господину. Пожалуйста. Я не могу так. Здесь слишком тихо. В тишине я слышу себя… и я пуст. Лекарства усмиряли тело, но не разум. В моменты полусна, в лихорадочных бредовых состояниях, Дмитрия накрывало волнами воспоминаний. Не воспоминаний — инъекций. Вживлённых сцен, которые он переживал с ужасающей точностью. Тёмная комната. Холодный каменный пол под коленями. Он — Алексей — дрожит от холода и страха. Входит Олег. Не спеша. Его шаги отдаются гулко. «Подними глаза», — голос тихий, но он режет, как лезвие. Он поднимает. Олег стоит перед ним, рассматривая, как товар. «Ты — грязь. Ты — ничто. Но у меня есть дар — создавать из грязи форму. Из ничто — нечто. Будешь благодарен за каждый момент боли. Ибо это будет момент, когда я трачу на тебя своё время. Свою силу. Понял?» Он кивает, слёзы катятся по щекам. «П… понял, Господин». Олег наклоняется, его дыхание пахнет мятой и дорогим виски. В реальной комнате Дмитрий начинал бормотать: «Я глина… глина… ты гончар…» Артём, сидя рядом, стискивал зубы, слушая это. Его закрыли в звуконепроницаемом боксе. Совершенная тишина. Сначала он думал, что сойдёт с ума от звона в ушах. Потом начали появляться голоса. Сначала шепотом, потом громче. Голос Олега. Он диктовал. Новую биографию. Новые воспоминания. Имена родителей-Игнатьевых, их лица, их «любовь». Каждую деталь. «Твой отец научил тебя стрелять в двенадцать лет. Чувствуешь отдачу приклада?» И его плечо начинало ныть от воображаемой отдачи. Когда дверь открылась, он был уже не Дмитрий. Он был Алексей, с головой, набитой чужими, идеальными воспоминаниями. В своей мягкой комнате Дмитрий кричал: «Выключите! Выключите голос! Я не хочу помнить!» Олег мог быть «милосердным». За безупречное выполнение приказа — кружка тёплой воды и кусок хлеба. За ошибку — не всегда боль. Иногда — лишение. Лишение этого скудного пайка. Лишение света. Лишение права стоять. «Смотри, как я добр. Я мог бы сломать тебе руку. Но я лишь забираю твою воду. Потому что ты её не заслужил». И эта «доброта» была страшнее побоев. Она заставлял благодарить за отсутствие пытки. Она создавала извращённую благодарность. Дмитрий в бреду умолял: «Простите… я заслужил только воду… только воду, пожалуйста… не отнимайте…» Каждое утро он должен был произносить клятву. Стоя на коленях перед Олегом. «Я — твоя собственность. Моё тело — твой инструмент. Нет мысли, которой ты не позволил. Нет желания, кроме служить тебе». Со временем он не просто произносил эти слова. Он в них верил. И теперь, привязанный к кровати, Дмитрий шептал эту клятву нараспев, как молитву. И в его шёпоте была нежность. Тоска по чудовищной простоте этой формулы. Арсений навещал редко. Его присутствие, его доминантная энергия, вызывали у Дмитрия ещё больший ужас — он видел в нём конкурента, узурпатора, похитившего его у «настоящего» хозяина. Но Арсений приходил. Он стоял в дверях, молча наблюдая, как его сабмиссив, превращённый в сломанную куклу, бормочет признания в любви к своему мучителю. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда Дмитрий в течение нескольких часов неумолчно звал Олега, Арсений вошёл в комнату. Артём хотел было что-то сказать, но Арсений жестом велел ему молчать. Он подошёл к кровати. Дмитрий замер, уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Он не придёт, — сказал Арсений, и его голос был лишён всякой эмоции, лишь констатация факта. — А ты здесь. Со мной. — Ты лжёшь! — выдохнул Дмитрий. — Он… он проверяет меня. Мою верность. — Нет, — Арсений наклонился ближе. — Твоя верность ему — это болезнь. Как лихорадка. И мы будем её лечить. Даже если ты будешь кричать. Даже если будешь ненавидеть. Потому что ты — мой. И я не отдам тебя ни болезни, ни ему. Никогда. В его словах не было жалости. Была стальная, неумолимая решимость. И странным образом, эта жёсткость, это отсутствие сюсюканья, казалось, на секунду пробивалось сквозь бред. Дмитрий замолчал, просто смотря на него. — Теперь спи, — приказал Арсений. — Это приказ. И Дмитрий, повинуясь тону, знакомому до боли, закрыл глаза. Не потому что хотел. Потому что не мог ослушаться. Даже в этом был жалкий остаток порядка. Самый страшный момент наступил глубокой ночью. Артём дремал в кресле, когда его разбудил тихий, но очень чёткий голос Дмитрия. Тот не бредил. Он говорил осознанно, глядя в потолок. — Артём. — Я здесь. — Он… он не любил меня, да? Вопрос повис в воздухе. Артём сел на край кровати. — Нет, Дима. Он не умел любить. Он умел владеть. — Но… это всё, что у меня было. Вся… личность. Если я откажусь от этого… Кто я? Кусок мяса на ремнях? Пустота? В его глазах стояла такая бездонная тоска, что у Артёма перехватило дыхание. — Ты — человек, который выжил, — сказал он с трудом. — И тебе придётся заново себя построить. Кирпичик за кирпичиком. Мы поможем. Я помогу. — Это больно, — просто сказал Дмитрий. — Строить. Проще… проще быть глиной. У глины нет выбора. Нет ответственности. Её просто лепят. — Но у глины нет и жизни, — возразил Артем. — Ты жив, Дима. И в этом уже есть боль. И в этом уже есть победа. Дмитрий не ответил. Он снова ушёл в себя, но на этот раз — не в бред, а в тяжёлые, неподъёмные размышления. На следующее утро, когда врач пришёл делать укол, Дмитрий не сопротивлялся. Он смотрел в окно, где занимался рассвет. — Я не хочу больше звать его, — тихо сказал он врачу. — Но я боюсь, что не смогу остановиться. Сделайте так, чтобы я не мог. Это был крошечный, окровавленный шаг. Не к здоровью. К сопротивлению. К выбору быть человеком, а не глиной, даже если этот выбор заключался в добровольном согласии на химические путы. Артём, выйдя из комнаты, прислонился к стене в коридоре и провёл рукой по лицу. Он был измотан. Но в груди у него теплился маленький, слабый огонёк. Огонёк надежды. Самая страшная буря, казалось, начинала стихать. Не потому что прошла. Потому что Дмитрий решил не плыть по её течению, а попытаться выгрести. Даже если вёсла были сломаны, а руки в крови.