По ту сторону грани

Кошмар пришёл не ночью, а средь бела дня, когда солнечный луч лениво полз по стерильному полу, а за окном щебетали воробьи. Дмитрий сидел в кресле у окна, пытаясь, как советовал доктор, «наблюдать за настоящим». Он рассматривал прожилки на листе фикуса, считал голубые квадраты на больничном халате Артёма, спавшего в углу. И вдруг запах. Неуловимый, призрачный шлейф дорогого табака с нотками кедра — тот самый, что курил Олег. Он обволок сознание, не спрашивая разрешения. И всё. Палата растворилась. Он был не в кресле, а на холодном каменном полу библиотеки в особняке Олега. Руки связаны за спиной. А перед глазами, на низком столике, стоял хрустальный графин с водой. Ледяные капли стекали по его граням, и каждая казалась отдельной пыткой. — Ты хочешь пить? — голос Олега звучал где-то сбоку, ласково и заинтересованно, как у учёного, наблюдающего за подопытным. Дмитрий не мог ответить. Его горло было сжато тисками отчаяния. — Но просить ты не будешь. Потому что просить — это признавать своё желание. А у тебя нет своих желаний. Твои желания — угадывать и исполнять мои. Сейчас я желаю, чтобы ты смотрел на воду. И думал о том, как она тебе не нужна. Как твоё тело — всего лишь инструмент, который может обходиться без чего угодно. По моей воле. Это не был просто звук. Это было полное физическое переживание. Дмитрий почувствовал сухость и спазм в горле, холод пола под коленями, тупую боль в плечах от неестественной позы. Его реальное тело в кресле задрожало, пальцы вцепились в подлокотники. «Нет, — зашептал он про себя, выдыхая. — Нет, нет, нет. Здесь и сейчас. Кресло. Окно. Фикус. Артём спит. Здесь и сейчас.» Но графин не исчезал. Он стоял в его сознании, сверкая, маня, издеваясь. И тогда, сквозь ужас, пробилась новая мысль. Острая, как осколок. Он всегда будет здесь. В моей голове. Пока жив. Пока дышит. Пока может приказывать. Это было не чувство. Это было знание. Холодное, неопровержимое, как диагноз рака. Никакие уколы, никакая терапия, никакая жёсткая забота Арсения не вырежет эту опухоль. Они могут только сдерживать её рост, купировать боль. Но источник отравы — там, в своём кабинете, попивая кофе и думая, как ещё надавить на Арсения. Дрожь внезапно прекратилась. Всё внутри Дмитрия замерло и затихло, словно попав в центр смерча. Мысли, обрывочные и панические, вдруг выстроились в чёткую, пугающую линию. Побег невозможен. Забыть — невозможно. Жить с этим — невозможно. Значит, остаётся только одно. Убрать источник. Убить Олега. Мысль не вызвала ни ужаса, ни экзальтации. Она пришла с странным, леденящим спокойствием, как решение сложной математической задачи. Это был единственный логический вывод. Но как? Он — сломанная кукла, привязанная к кровати, за которой наблюдают два бдительных сторожа. Его тело слабо, разум уязвим, каждый шаг контролируется. Арсений, со своей стальной решимостью и хромотой, являвшейся напоминанием о цене сопротивления, никогда не допустит такого. Для него Дмитрий — «ответственность», больной, которого нужно вылечить. Значит, нужно измениться. Нужно стать идеальным пациентом. Идеальным сабмиссивом. Нужно заставить их поверить, что терапия работает, что «эхо землетрясения» затихает. Нужно накопить силы. Нужно узнать всё, что может пригодиться. И ждать. Ждать своего часа. Артём в углу пошевелился, потянулся. Дмитрий мгновенно закрыл глаза, сделал лицо расслабленным, дыхание — ровным. Когда он снова открыл их, в них не было ни паники, ни той бездонной тоски, что была раньше. Был пустой, почти стеклянный покой. — Дима? Ты как? — Артём подошёл, потный от сна, с привычной тревогой во взгляде. — Всё хорошо, — голос Дмитрия был тихим, но чётким. Он даже попытался улыбнуться уголками губ. Неискренне, но старательно. — Просто сидел. Думал. — О чём? — Артём сел напротив, настороженный. — О том… что доктор прав. Нужно принимать прошлое. Как факт. Не убегать от него. — Это была полуправда, вывернутая наизнанку. Он принял прошлое. Как приговор. И как мотивацию. — Это… очень зрело, Дима. — Я устал, — сказал Дмитрий, глядя в окно. — Устал бояться. Устал быть глиной. Может, пора… попробовать быть человеком. Даже если это сложно. Артём смотрел на него с немым изумлением, смешанным с надеждой. Это было то, чего он ждал все эти недели. Первый проблеск воли к жизни, а не просто к существованию. Он не видел стальной стержень, сформировавшийся в глубине этого взгляда. Дмитрий стал образцовым. Он ел всё, что давали, без возражений, даже когда тошнило. Он покорно выполнял все процедуры: болезненные массажи атрофированных мышц, ЛФК, где он, обливаясь потом, делал жалкие пять приседаний, держась за поручни. Он не плакал. Не жаловался. Он работал. На сеансах с доктором он стал говорить больше. Но не о самом страшном. Не о деталях пыток, не о глубине унижения. Он говорил об абстрактном: о чувстве потери контроля, о страхе темноты, о ночных кошмарах. Он давал психотерапевту ровно столько, чтобы тот видел «прогресс», но не достаточно, чтобы добраться до свежесформированного ядра его новой цели. Он научился направлять разговор в безопасное русло, делая вид, что с трудом подбирает слова. С Артёмом он был покладист и тих. Помогал, чем мог: аккуратно складывал бельё, подавал инструменты медсёстрам, учился заново пользоваться вилкой и ножом, сосредоточенно и молча. Он благодарил за каждую мелочь. Это выматывало Артёма своей неестественностью, но он списывал это на этап восстановления — человек учится быть вежливым, социализируется. Но главное действо разворачивалось с Арсением. Тот приходил, как обычно, жёсткий, собранный, с тенью вечной усталости вокруг глаз и чуть более заметной хромотой к концу дня. Его звонки по делам становились всё чаще и короче; напряжение в его плечах было почти осязаемым. Игнатьев усиливал натиск, и это было на руку Дмитрию. Занятому внешней войной, Арсений должен был увидеть в нём, Дмитрии, не проблему, а островок спокойствия. И Дмитрий давал ему это. — Отчёт, — говорил Арсений, едва переступив порог. Дмитрий, сидящий в кресле с книгой, откладывал её и чётко, по пунктам, рассказывал: сколько съел, сколько проспал, какие упражнения сделал, что обсуждал с терапевтом. Сухо, без эмоций. Как солдат. — Хорошо, — кивал Арсений. — А что с мыслями? — Были. Утром. Я… применил метод заземления. Пять вещей, которые вижу. Четыре — которые слышу. Три — которые ощущаю. Помогло. — Сам? Без Артёма? — Сам. Арсений пристально смотрел на него. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользил по лицу Дмитрия, ища трещины, фальшь. Дмитрий научился выдерживать этот взгляд. Он думал о стали. О лёгкости ножа. О том, как должна выглядеть идеальная ложь — она должна быть максимально похожа на правду, но с другим сердцевиной. — Почему так стараешься? — как-то спросил Арсений неожиданно, отложив в сторону отчёт Дмитрия. Вопрос был опасным. Прямым. Дмитрий почувствовал, как ладони становятся влажными, но лицо сохранило спокойствие. — Потому что я устал быть обузой. Вы тратите на меня ресурсы. Время. Силы, которые вам нужны для… других сражений. — Он кивнул в сторону телефона Арсения. — Я должен стать сильнее. Чтобы… чтобы не быть вашей слабостью, которую он может использовать. Это был гениальный ход. Он апеллировал не к чувствам Арсения, а к его стратегическому мышлению, к его пониманию войны с Игнатьевым. Он позиционировал себя не как цель, а как потенциальный актив. Или, на худой конец, как нейтрализованный пассив. В глазах Арсения мелькнуло что-то похожее на уважение. Жёсткое, лишённое сантиментов, но уважение. — Рациональный подход. Неожиданно. Но логично. Значит, будешь тренироваться усерднее. Завтра добавим к ЛФК работу на эллипсоиде. Десять минут. Не меньше. — Хорошо. И Дмитрий тренировался. Через боль, через тошноту, через звон в ушах. Он представлял, что с каждым шагом на тренажёре он становится на микрон сильнее, на микрон ближе к тому, чтобы выдержать дорогу назад. К Олегу. Он начал незаметно собирать информацию. Из обрывков телефонных разговоров Арсения, он притворялся спящим, но слушал, из новостей, которые иногда смотрел Артём, из осторожных вопросов, встроенных в разговоры. Он узнал, в каком районе находится особняк Игнатьева, что у того есть привычка гулять один в своём зимнем саду по вечерам, что охрана серьёзная, но не непроницаемая. Он запоминали имена: Михаил, доверенное лицо Арсения; Степан, начальник охраны Игнатьева, имеющий слабость к азартным играм; Маргарита, старая экономка, которая ненавидела Олега за гибель Алексея, но боялась его. Однажды, во время сеанса с врачом, Дмитрий, сделав вид, что борется с прорывающимися воспоминаниями, «случайно» обронил: — Он… он иногда смеялся, что его «цитадель» неприступна. Но боялся… боялся старых болезней. Сердце. У него были таблетки в сейфе в библиотеке. Рядом с… — он замолчал, сделал вид, что не может продолжать. — Рядом с чем, Дмитрий? — мягко спросил врач, записывая. — С акварелями Алексея. Он их ненавидел. Считал бездарными. Но не мог выбросить. Это была правда. И это была деталь, которую мог знать только человек, проведший в том аду достаточно времени. Дмитрий видел, как доктор позже, в коридоре, что-то обсуждал с Арсением, показывая записи. Он знал, что эта информация попадёт в досье на Олега. И возможно, когда-нибудь пригодится и ему. Физически он тоже менялся. Руки окрепли настолько, что он мог отжиматься от пола двадцать раз. Ноги больше не подкашивались после пятиминутной ходьбы. Он ловил на себе оценивающие взгляды Арсения и видел в них одобрение. Но самой большой победой стало доверие к распорядку. Через месяц его перевели в более свободный режим. Дверь в его комнату больше не запиралась. Ему разрешили выходить в общую гостиную на этаже. Однажды вечером, когда Арсений задержался на одном из бесконечных совещаний по защите активов, Дмитрий стоял перед зеркалом в ванной. Он смотрел на лицо Алексея. Теперь он не чувствовал к нему отвращения. Это был камуфляж. Идеальная маска. Которая позволит ему подойти близко. Охранники привыкли к этому лицу на портретах в особняке Игнатьева. Для них он будет призраком, возвращением молодого барина. Это даст ему несколько лишних секунд. Он наклонился ближе к зеркалу, глядя в свои собственные, чужие глаза. — Скоро, — прошептал он беззвучно. — Я приду. И мы сведём счёты. В этот момент за спиной раздался голос: — Дмитрий? Он не вздрогнул. Медленно, совершенно спокойно, обернулся. В дверях стоял Артём. — Всё в порядке? Долго здесь. — Всё хорошо, — сказал Дмитрий, включая на лице ту самую, слегка усталую, покорную полуулыбку. — Просто… разглядывал. Интересно. Чужое лицо — и в нём живёшь. — Ты не должен думать об этом как о чужом, — сказал Артём, но голос его звучал неуверенно. — Я и не думаю, — солгал Дмитрий, вытирая руки. — Я привыкаю. Иду спать. Завтра рано на процедуры. Он прошёл мимо Артёма, и его походка была уже не шаркающей и неуверенной, а тихой, кошачьей, экономичной. Он лёг в кровать, закрыл глаза, и начал в тысячный раз проигрывать в голове план. Пока сырой, полный дыр, но план. Нужно будет раздобыть оружие. Или яд. Яд лучше. Тише. Меньше шансов на провал. Нужно будет узнать, как обойти систему безопасности. Нужно будет найти способ уйти отсюда, не подняв тревогу. Арсений вошёл за полночь. Он выглядел измотанным. Хромота была очень заметна. Он снял пиджак, сел в кресло рядом со спящим, как ему казалось, Дмитрием. — Чёрт, — тихо выругался он, растирая лоб. — Суд отложил рассмотрение дела об опеке. На месяц. Дмитрий не шелохнулся, но каждый нерв в его теле был напряжён, ловя информацию. — Но ничего, — продолжал Арсений, скорее для себя. — Мы ещё поборемся. И ты… ты молодец. Крепнешь. Может, скоро… скоро сможешь сам за себя постоять. Хотя бы немного. В его голосе прозвучала непривычная нота — не строгости, а чего-то похожего на усталую надежду. И в эту секунду Дмитрий почувствовал нечто, похожее на укол. Не жалость. Не раскаяние. А понимание, что он обманывает, пожалуй, единственного человека, который в этой чудовищной игре был на его стороне. Но это понимание было мгновенным и тонуло в холодной, всепоглощающей цели. Арсений хотел его вылечить. А он хотел убить. Их пути расходились. Утром Дмитрий, как обычно, отрапортовал о своём сне и самочувствии. Арсений слушал, кивая. — Сегодня у тебя новая задача, — сказал он. — Пройтись со мной по парку. До озера и обратно. Проверка выносливости. — Хорошо. Они шли медленно. Арсений, преодолевая собственную хромоту, задавал небыстрый темп. Дмитрий шёл рядом, дыша ровно, отмечая про себя, как легко ему даётся эта прогулка. Силы возвращались. — Спасибо, — вдруг сказал Дмитрий, глядя на землю. — За что? — За это. За парк. За… шанс. — Это была часть мимикрии. Благодарный, выздоравливающий сабмиссив. — Не благодари. Это необходимость. Они дошли до небольшого озера, покрытого тонким льдом. Арсений остановился, глядя на воду. — Знаешь, в чём главное отличие моего контроля от его? — спросил он неожиданно. Дмитрий покачал головой. — Его контроль — для него. Чтобы подтвердить свою силу, заполнить пустоту после Алексея и брата. Мой контроль… — он запнулся, подбирая слова. — Мой контроль — для тебя. Каркас, на который ты можешь опереться, пока не вырастишь свой. Он временный. Его цель — стать ненужным. Это было почти откровение. И самое ужасное, что, возможно, это была правда. Но для Дмитрия это уже не имело значения. Его собственный каркас теперь был выстроен вокруг одной идеи, чёрной и неотвратимой, как пустота. — Я понимаю, — тихо сказал Дмитрий. И это тоже была правда. Он понимал разницу. Но это не меняло его решения. Вернувшись, он был послушен, как всегда. А ночью, когда дом погрузился в сон, Дмитрий Орлов лежал с открытыми глазами и мысленно репетировал, как он возьмёт подушку и прижмёт её к лицу спящего Олега. Или как подольёт цианид в его вечерний коньяк. Он перебирал варианты, холодно анализируя риски. И в его сердце, вместо страха или сомнения, бился только ровный, неумолимый пульс мстителя, нашедшего, наконец, свою истинную цель. Он больше не жертва. Он — снаряд, который медленно, методично, с ледяным терпением, направляют в цель. И первая часть плана — завоевание доверия, возвращение сил — была почти выполнена. Оставалось самое сложное: найти способ вырваться из-под крыла человека, который, сам того не ведая, готовил его для совершенно иного подвига.