По ту сторону грани

Поездка к университету действовала на Дмитрия, как сильнодействующий препарат. Не надежда, а яд, разъедающий покорность изнутри. Он видел мир. Реальный, шумный, неотрегулированный мир, где можно было раствориться. Этот образ стал навязчивой идеей, горячее и ярче, чем даже воспоминания о боли. Теперь он знал карту местности не только как потенциальный беглец, но и как человек, в чьей памяти запечатлелся маршрут к свободе. Однако Дмитрий был не дурак. Он понимал, что любой резкий скачок к самостоятельности вызовет подозрения. Поэтому его тактика изменилась. Он начал «тянуться» к активности, но делал это в рамках строгой парадигмы послушания, с покорным вопросительным взглядом, обращённым к Арсению. — Господин, — сказал он как-то утром после отчёта, стоя с опущенными глазами. — Я… если это возможно, хотел бы попробовать заниматься чем-то полезным. Не только уборкой. Может быть… помочь в библиотеке? Или… если есть старая, ненужная техника, я мог бы попробовать её разобрать, изучить. Это помогло бы занять руки и… отвлечь мысли. Арсений изучал его с холодным интересом. Просьба была разумной. Занятые руки — спокойный ум. К тому же, любая деятельность под присмотром — это дополнительный канал контроля. — Библиотека — нет. Там есть документы. Но в старом гараже есть склад с вышедшей из строя электроникой. Ты можешь заниматься там два часа в день. Под наблюдением Артёма. С условием: никаких попыток собрать что-то работающее, способное передавать сигнал. Только разборка, сортировка деталей. Понял? — Понял. Благодарю. Так Дмитрий получил доступ к груде старого хлама: сломанным радио, компьютерам, телефонам. Его мозг, отравленный точными науками, с жадностью набросился на логику микросхем и пайки. Он разбирал аппараты до винтика, аккуратно раскладывая детали по коробкам. Артём сидел рядом, читая или работая на ноутбуке, периодически бросая взгляд на его руки. Дмитрий был образцово осторожен. Он не искал рабочие компоненты. Он имитировал погружение в механический, очищающий разум процесс. Именно там, среди запаха старой пыли и припоя, его и осенило. Среди хлама был короб со старыми кнопочными телефонами начала 2000-х. Дряхлые, разбитые, без аккумуляторов. Но один, Nokia 3310, выглядел относительно целым. Сердце Дмитрия екнуло. Ему не нужен был рабочий телефон. Ему нужна была SIM-карта. Или её след. С хирургической точностью он разобрал корпус. Внутри была пыль и окислы. И… там лежала она. Старая, поцарапанная SIM-карта оператора «МегаФон». Вероятно, десятилетней давности. Шанс, что она ещё активна, был ничтожен. Но это был шанс. Он не забрал её. Это было бы самоубийственно. Вместо этого он запомнил её положение, аккуратно собрал телефон обратно и положил его в самую середину коробки, отметив для себя метку — трещину на корпусе в форме молнии. Он продолжил работу, лицо его было бесстрастным. Его следующий шаг был тоньше. Во время сеанса с доктором, когда речь зашла о «якорях» прошлой, здоровой жизни, Дмитрий, делая вид, что с трудом вспоминает, сказал: — Были коллеги в университете. Некоторые… относились хорошо. Один, Игорь Сергеевич, заведующий кафедрой… он даже звонил моим родителям после их смерти, выражал соболезнования. У него был запоминающийся номер… заканчивался на… на 47-47. Я помню, потому что это было как дважды «сорок семь». Говорил, это его счастливое число. Это была правда. Игорь Сергеевич действительно существовал. И номер его домашнего телефона Дмитрий помнил, потому что тот звонил ему в больницу после того самого пожара. Добрый, бесхребетный человек, который боялся власти и всегда старался угодить. Идеальный передаточный механизм. Арсений, как обычно, получил расшифровку сеанса. Фраза о номере была там. Но она выглядела как безобидный фрагмент воспоминания, а не как просьба или план. Дмитрий ждал. Он ждал две недели. Он был идеален. Его прогулки, его работа в гараже, его ночные обязанности — всё безупречно. Он даже, по собственной инициативе, начал вести дневник своих «наблюдений за восстановлением» — банальные заметки о самочувствии, погоде, прочитанных книгах. Он оставлял его на виду, демонстрируя полную прозрачность. Наконец, выпал момент. У Арсения был запланирован длительный телекон с юристами из Цюриха. Артёма вызвали в город по поводу закупок медикаментов. Надзор ослаб. Дмитрия, как обычно, отправили в гараж под присмотром молодого и не самого умного охранника Маркуса, который больше увлекался играми на телефоне, чем наблюдением. Работая, Дмитрий тихо сказал: — Маркус, у меня голова разболелась. От запаха пайки. Можно я выйду на пять минут на воздух? Во внутренний дворик. Маркус, не отрываясь от экрана, мотнул головой. — Да, да. Только далеко не уходи. И браслет не снимай. Внутренний дворик был пустым, мощёным камнем квадратом с скамейкой. Здесь же стояла урна. И самое главное — здесь, в углу, под водостоком, была слабая, но ловимая зона Wi-Fi от гостевого дома. Дмитрий месяц назад случайно обнаружил её, заметив, что у Артёма здесь иногда подтягиваются сообщения. Сердце его колотилось, но руки были тверды. Он достал из кармана старый, разобранный им в гараже и тайно собранный обратно телефон Nokia. Туда же, в карман, он ранее, под предлогом выноса мусора, стащил и ту самую SIM-карту. Он вставил её. Батареи не было, но у телефона был конденсатор, дававший заряд на пару минут работы, если покрутить динамик-вертушку на корпусе. Примитивный способ аварийного питания, о котором он помнил. Сев на скамейку спиной к камере, он изучил их слепые зоны, он начал судорожно крутить боковое колёсико. Индикатор замигал. Одной полоски хватит. Он набрал номер. Длинный, международный, в Россию. Код города Санкт-Петербург. И цифры 47-47. Гудки. Бесконечные гудки. Его бросило в жар. Он вот-вот должен был сдохнуть от страха. — Алло? — раздался сонный, пожилой голос. Тот самый. — Игорь Сергеевич, — прошептал Дмитрий, прикрывая рот ладонью и повернувшись к стене. — Это Дмитрий Орлов. Не спрашивайте ни о чём. Запишите и передайте. Только одну фразу. Передайте тому, кто спрашивал обо мне полгода назад. Фразу: «Ворон ждёт в библиотеке. Акварель не высохла». Повторите. — Дмитрий? Господи, это ты? Где ты? Все тебя ищут! Ты… — Повторите фразу! Сейчас! — прошипел Дмитрий, отчаянно крутя колёсико, поддерживая заряд. — «Ворон ждёт… в библиотеке. Акварель не высохла». Что это…? — Забудьте этот звонок. Ради вашей же безопасности. Простите. Он разорвал связь. Выдернул SIM-карту, сунул её в щель между камнями мостовой. Телефон разобрал руками, отломив плату, раздавив корпус. Останки разбросал в высокой траве у забора. Всё заняло не больше четырёх минут. Он вернулся в гараж, бледный, но спокойный. Маркус даже не поднял головы. Послание было двусмысленным, но Олег должен был понять. «Ворон» — отсылка к той самой картине. «Ждёт в библиотеке» — место, где были главные пытки. «Акварель не высохла» — намёк на незавершённость, на то, что их история не закончена. Это был вызов. И просьба о встрече. Глупый, отчаянный, но единственный возможный ход. Адреналин бушевал в его крови весь день. Он едва мог есть за ужином, но заставлял себя. Вечером, когда он уже думал, что пронесло, его вызвали в кабинет. Арсений сидел за столом, его лицо было высечено из льда. Рядом стоял Артём, смертельно бледный. На столе лежали обломки корпуса Nokia. — Закрой дверь, — сказал Арсений. Голос был тихим, страшным. Дмитрий закрыл. Повернулся. Стал в стойку. — Объясни это, — Арсений ткнул пальцем в обломки. — Я… не понимаю. — Не ври! — Голос Арсения грохнул, как выстрел. Он встал, и его хромота в этот момент казалась не уязвимостью, а частью разъярённого хищника. — Маркус доложил о твоём выходе во дворик. Камеры зафиксировали неестественную позу. А сканер сетевой активности, который я приказал установить после твоей прогулки в город, зафиксировал попытку выхода в сеть через гостевой Wi-Fi в 14:47. Кратковременный, но скачок! Что ты сделал, Дмитрий? КОМУ ТЫ ЗВОНИЛ? Дмитрия охватил леденящий ужас. Он просчитал многое, но не технический мониторинг трафика. Его гениальный план оказался детским лепетом перед системой Арсения. — Я… — голос его сломался. — Молчи! — Арсений вышел из-за стола и, не сдерживаясь, ударил его по лицу. Удар был тяжёлым, точным, от него потемнело в глазах. Дмитрий покачнулся, но устоял, не поднимая руки к лицу. Кровь выступила на губе. — Всё, чего я добивался… всё, что строилось месяцами… ты обманывал. Ты играл. Ты тянулся к самостоятельности? Ты тянулся к предательству! На колени! Дмитрий опустился. Арсений схватил его за волосы, заставив запрокинуть голову. — Кому ты звонил? Олегу? Ты хочешь обратно? Хочешь, чтобы он снова лишил тебя собственной воли? Чтобы ты выл от боли у его ног? — Нет! — выкрикнул Дмитрий, и в этом крике была не ложь, а отчаяние. Он звонил не для возвращения. Он звонил, чтобы убить. — Врешь! Ты связался с ним! Артём! Принеси инструмент! Артём, бледный как полотно, не двигался. — Арсений… может, выслушаем… — ПРИНЕСИ ИНСТРУМЕНТ! — рёв Арсения сотряс стены. Артём попятился и вышел. Наказание было жестоким, методичным и лишённым какой-либо сексуальной или психологической подоплёки. Это была чистовая расправа. Арсений использовал кожаный пояс, не для унижения, а для причинения максимальной контролируемой боли, которая должна была выжечь саму идею предательства. Он не спрашивал больше. Он наказывал. Каждый удар сопровождался холодной констатацией: — За ложь! — За нарушение доверия! — За угрозу безопасности всех нас! — За глупость! Дмитрий не кричал. Он стиснул зубы до хруста, впиваясь взглядом в узор паркета, чувствуя, как его спина превращается в один сплошной кровавый рубец. Но странно, в этот момент он не ненавидел Арсения. Он ненавидел себя. За провал. За то, что подвёл того, кто, как ни крути, был его единственным щитом. И в этой ненависти к себе была странная ясность. Когда Арсений остановился, тяжело дыша, в кабинете стояла тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Дмитрия, которые он не мог сдержать. — Теперь ты отсюда не выйдешь, — сказал Арсений хрипло. — Твоя комната станет твоей тюрьмой. Никаких прогулок. Никаких гаражей. Никаких сеансов. Браслет будет заменён на модель с датчиком сердцебиения и голосовым мониторингом. Любая подозрительная активность — и ты будешь усыплен медикаментозно. На неопределённый срок. Ты — угроза. И будешь содержаться как угроза. Понял? Дмитрий кивнул, не в силах говорить. — Артём, займись им. А потом ко мне. Артём, дрожащими руками, помог Дмитрию подняться и повёл его, почти несущего, в его комнату. Там он обработал раны, его лицо было искажено горем. — Зачем, Дима? Зачем ты это сделал? — шептал он. Дмитрий не отвечал. Он смотрел в пол. Расследование Арсения было молниеносным и безжалостным. Он лично допросил Маркуса, уволил его с позором и угрозами. Он проанализировал скачок трафика, определил, что звонок был в Россию. Он достал запись сеанса с врачом и нашёл упоминание номера 47-47. Через час его люди в Петербурге уже выяснили, что это домашний номер Игоря Сергеевича Колесникова, бывшего заведующего кафедрой. Арсений позвонил ему сам. Используя определённые рычаги давления, намекнув на проверку налоговой и внезапный интерес прокуратуры к старой университетской истории с растратой, он выудил у перепуганного старика суть разговора: фразу про ворона и акварель. Для Арсения, знавшего контекст, это было как откровение. Дмитрий не просто звонил. Он посылал Олегу зашифрованное сообщение. Вызов. В кабинете царила мрачная атмосфера. Арсений стоял у карты, на которой были отмечены его активы, давление Игнатьевых, а теперь и эта новая, идиотская угроза в лице его же подопечного. — Он хочет его убить, — сказал он вслух, обращаясь к Артёму, который сидел, сгорбившись. — Он не хочет вернуться. Он хочет мести. Он готов на всё, даже на самоубийственную попытку связаться, лишь бы добраться до Олега. — Он сломлен, Арсений. По-другому. Он видит в этом единственный выход. — Выход? Это тупик! Олег разорвёт его на куски, прежде чем он успеет что-либо сделать! Или, что хуже, использует его против меня. Этот звонок… он теперь знает, что Дмитрий думает о нём. Это не вызов. Это приглашение к новой игре. И Олег её примет. Арсений провёл рукой по лицу, и в этот момент он выглядел не властным доминантом, а измотанным до предела человеком, на которого со всех сторон навалились проблемы. — Иногда я думаю… может, Игнатьев прав. Может, он действительно просто опасный дефект. Игрушка с разбитым механизмом, которая может поранить. — Не говори так, — тихо, но твёрдо сказал Артём. — Ты не можешь думать так. Ты же не отдал Виктора. Воздух в кабинете застыл. Имя, которое никогда не произносилось вслух, повисло между ними, как призрак. Арсений медленно повернулся. Его глаза стали узкими щелочками. — Что ты сказал? — Я сказал, ты не отдал Виктора, — повторил Артём, поднимая на него глаза. В них была смесь страха и отваги. — Когда Игнатьев сломал его, ты не списал его как «опасный дефект». Ты спрятал его. Дал ему покой. Потому что он был твоим отцом. И потому что он не был дефектом. Он был жертвой. Как Дмитрий. Арсений подошёл к Артёму и, казалось, вот-вот ударит его. Но его рука повисла в воздухе. — Не сравнивай. Отец… он был слаб. Он позволил себя сломать. Я его… я его спрятал, чтобы сохранить остатки достоинства нашей семьи. И чтобы Игнатьев не использовал его как козырь против меня. Это была стратегия. — А Дмитрий силён? — парировал Артём. — Он выдержал больше, чем твой отец. И он борется. Дурными, ужасными, самоубийственными методами — но борется. Не за то, чтобы быть игрушкой, а за то, чтобы уничтожить своего мучителя. Разве это не сила? Любая воля, даже направленная на разрушение, лучше полного безволия. Арсений отступил. Он сел в кресло, смотря в пустоту. История его отца, Виктора, была его самой тёмной тайной. Блестящий, харизматичный человек, попавший под влияние Игнатьева-старшего в тяжёлый период. Тот постепенно, через манипуляции, долги, психологическое давление, превратил Виктора в своего сабмиссива, выжал из него все соки, бизнес, волю. Арсений, тогда ещё подросток, видел, как отец превращался в тень. Он поклялся отомстить и спасти то, что осталось. Он вытащил отца, отправил его на другой конец света под чужим именем, где тот доживал свои дни в тихом помешательстве, ухаживая за розами и путая сына с садовником. И теперь Артём сравнивал этого полудохлого старика с Дмитрием. — Если ты запрёшь его навсегда или… избавишься от него, он станет твоим призраком. Как Виктор для Игнатьева. Ты взял на себя ответственность. За человека. Который хочет убить. Что ты будешь делать с человеком, который хочет убить? Арсений долго молчал. Где-то в доме, в своей запертой комнате, сидел человек с лицом сына Игнатьева и мечтал об убийстве. А в Москве его бывший враг, получив загадочный сигнал, наверняка уже потирал руки, предвкушая новую игру. А в Австралии старик поливал розы, не помня своего имени. — Я не знаю, что буду делать, — наконец честно признался Арсений, и в его голосе звучала неприкрытая усталость. — Но сначала я должен убедиться, что этот звонок не приведёт Игнатьева к нашему порогу. И что Дмитрий не сойдёт с ума в четырёх стенах. Усиль охрану. И подготовь препараты для седации. На случай… если его ярость обратится на себя. А я… мне нужно поговорить с Олегом. Чтобы узнать, что он понял. И чтобы дать ему понять, что моя собственность всё ещё под моей защитой. Даже если эта собственность мечтает вонзить ему нож в горло. Он посмотрел на Артёма. — И Артём… спасибо. За то, что напомнил. Иногда я так погружаюсь в тактику, что забываю, против чего именно воюю. Он вышел, оставив Артёма в кабинете. Тот сидел, глядя на закрытую дверь, за которой был заперт Дмитрий. Он думал о Викторе. О его пустых глазах. И молился, чтобы глаза Дмитрия не стали такими же. Чтобы в них, сквозь боль и ненависть, осталась хоть искра чего-то, что можно спасти. Но с каждым днём эта надежда таяла, как лёд под солнцем чужой, безжалостной мечты.