Мелодия заблудших сердец

      Пальцы на руках безумно жгло от холода, а ноги уже начали потихоньку неметь от неподвижного положения и очень прохладной температуры окружающей среды. Глаза невольно слипались от сильной слабости, охватившей всё тело, а также и из-за бессонных ночей. Да и вздремнуть было практически невозможно: то голова билась об твёрдые железные стены поезда, стоило парню лишь на минутку погрузиться в столь желанный сон, то соседи случайно наступят на ноги или руки, если слишком широко расставить их. Сколько они так уже едут? Да чёрт его знает. В вагоне не было окон, а двери открывать нельзя, но зато имелись огромные щели, сквозь которые внутрь и надувал ледяной ветер и сквозь которые можно было наблюдать за сменой дня и ночи, но из-за истощённого рассудка мало что можно было здраво осмыслить и запомнить. Он больше не видел знакомых пейзажей природы, не чувствовал своих родимых мест. Его увозят далеко от дома, и, наверное, больше он уже не сможет ступить ногами на знакомые земли. Он один из многих несчастных, которых захватили и насильно сейчас увозят на чужие и столь страшные территории, где для таких, как они, уготована лишь смерть.

Прошлое

      Кириллу едва успело исполниться двадцать два года, когда он закончил технический институт и уже готовился к предстоящему распределению по отработке, но случилось страшное: немецкая сторона напала на СССР, а значит, теперь их страна оказалась втянутой в войну. Кирилл был «сухим» по телосложению и довольно высокого роста, отчего вся его фигура уже на первый взгляд казалась неказистой. Блондинистые сухие волосы вечно лезли ему в глаза, а стричься под ноль парень не любил, ведь тогда акцент бы полностью сместился на его острое лицо, обтянутое белой, почти бледной кожей, усыпанной множеством веснушек. Большие тёмно-карие глаза напоминали скорее оленьи, чем человеческие, из-за своих немаленьких размеров и глубокого, чуть печального взгляда. Из-за такой особенности за ним так и закрепилась кличка «косуля». А если к глазам добавить ещё и веснушки, то парень и впрямь становился похожим на пятнистого оленёнка косули.       Ему бы инженером на заводе работать по своей специальности или же военные грузовики чинить, но нет! Решил «косуля» пойти добровольцем на фронт. Не в горячие точки, конечно, но вот работать над техникой или же изучать вражеский транспорт — самое то для него. Парень был средним ребёнком в семье и единственным мужчиной, ведь отца уже года два как не было с ними, а дядей или других мужчин-родственников не имелось. Было очень тяжело оставлять мать и двух сестёр одних в деревенском домишке, где без мужских рук прожить намного труднее, но с другой стороны… кто будет защищать их от врагов, если не он?       Среди добровольцев Кирилл также увидел и своего институтского друга, что одновременно радовало и убивало от невыносимого чувства безысходности. А если с ним что-то случится? Алексей был хорошим снайпером и не раз доказывал это на нормативах в школе и в институте, а значит, велик шанс того, что направят его именно в те точки, откуда возвращались не все. Был у Журавлёва маленький секрет, о котором никто не знал, кроме его друга, ведь тот и сам принимал в этом своё непосредственное участие, будучи объектом его романтического интереса и даже отвечая на это размывчатой взаимностью. Да, паренёк был нетрадиционной ориентации и тщательно скрывал это, ведь в их обществе за это сразу бы заклеймили так, что весь город узнал. Но перед Алексеем не побоялся раскрыться, ведь почувствовал в нём что-то родственное и не просчитался. Тот тоже питал интерес к мужскому полу и проявлял знаки внимания к Кире, но делал это отстранённо и двусмысленно, чем очень сильно сбивал с толку парня.       Алексей был высоким, статным, с жилистым телосложением. Его глаза насыщенного зелёно-малахитового цвета были подобны настоящим драгоценным камням, скрытым за веерами густых ресниц. Тёмно-каштановые, чуть вьющиеся волосы аккуратными прядками прикрывали лоб и виски парня, делая его фарфоровую кожу ещё белее. Прямой нос и острый подбородок добавляли его лицу решительности и строгости, подчёркивали его характер — твёрдый и уверенный. А чуть пухловатые губы нежно-розового цвета так и приковывали к себе внимание. Неудивительно, что взор Кирилла зацепился за него ещё в самую первую встречу. Да и взгляды множества других девушек буквально примагничивал к себе, но одарил своей симпатией именно Кирилла, который выглядел белёсым ночным мотыльком на фоне прекрасной дневной бабочки.

Настоящее

      Кирилл крепко держал за руку рядом сидящего парня, который выглядел совсем плохо. Когда-то яркие зелёные глаза сейчас потускнели и больше не сияли жизнью; губы потрескалась, оставив на когда-то нежно-розовой поверхности глубокие кровоточащие трещинки; кожа на лице приобрела мертвецки-серый цвет, и только зелёное «цветение» синяков и алые кровоподтёки «украшали» собой бесцветное лицо. Лёша сломался. Известие о смерти брата, гибель отряда, пленение немецкими захватчиками. Почему они не застрелили его в том лесу? Решили затащить в ад, где будут терзать недолго, но с особой изощрённостью.       — Кирь, кажется, я рук не чувствую, — шепчет парень, носом уткнувшись в плечо блондина, который в это время продолжал отчаянно прижимать его к своему телу, пытаясь минимально, но согреть своим теплом.       — Всё хорошо будет, вот увидишь, — парень пытается подбодрить, хоть и самому верится с большим трудом.       — А чего хорошего, Кирь? Нас увозят далеко от дома, неизвестно, что будут делать с нами дальше, да и в этой поездке многие долго не протянут.       Ужасно слышать подобное, но это правда. Как бы ни хотелось Кириллу верить в хорошее, разумом он понимал: это конец. Он был наслышан о зверствах над людьми, знал, что вернуться назад было практически невозможно, понимал, что однажды его матери и сёстрам вручат письмо, где будет сказано о героической смерти их сына и брата.       Ничего не ответив, Журавлёв лишь положил свою ладонь на голову Лёши и мягко сжал его волосы своими длинными тонкими пальцами, а после и вовсе уткнулся носом в грязную кудрявую макушку. Холодный и такой тонкий. Сердце сжималось лишь от одного вида на эту картину. Именно этого Кирилл так и боялся: увидеть смерть своих родных или же своего возлюбленного.       В вагоне, помимо них, было ещё несколько десятков человек, и в основном все — схваченные военные, которых не убили на поле боя, а решили использовать в своих жутких целях. Кто-то сидел вдоль стен, а кто-то расхаживал кругами, натыкаясь на других пленников. Очень много людей, очень тесно, но постепенно силы покидали их, и вот примерно половина присутствующих уже была истощена и ослаблена. Им не давали еды и воды, и лишь снег, попадающий сквозь щели, спасал от жажды, но не утолял до конца.       — Лёш, я сделаю всё для того, чтобы быть рядом с тобой… Там, в том месте. Понимаешь?       — Это вряд ли, журавлик, — с колкой ноткой усмешки отвечает парень на такое милое и одновременно глупое заявление. Как забросят, так и будут сидеть, пока не сдохнут. — Но всё равно приятно.       — Знать бы ещё, куда нас увозят. Может, и сбежать получится нам с тобой, — словно не слыша собеседника, продолжил мечтательно рассуждать блондин. А Алексей лишь слабо закатил глаза и еле заметно улыбнулся, поражаясь лёгкости и наивности Журавлёва. Жалко лишь, что его надежды мигом разобьются о жестокую реальность, в которой ему не удастся сбежать и не удастся оказаться рядом с Лёшкой.       В животе болезненно тянуло от чувства голода, даже подташнивало, хотя и тошнить-то было нечем. Алексей уже давно изгрыз края кожаного ремня, добравшись до мест, где зубы могли прокусить твёрдый горький материал, а Кириллу же приходилось покусывать свои губы, сдирая тонкую кожицу и слизывая кончиком языка солоноватые капли крови. Эти изверги даже еды не давали. А зачем? Выживут самые выносливые, их и используют. А слабые им начерта? Ещё еду на них тратить, которую немчуры вполне могут сами съесть.       То, что их ни кормить, ни поить не будут, Кирилл понял ещё во время первой остановки на станции какого-то большого города. Сквозь щели в вагоне он невольно подслушал разговор двух немчур, которые с весёлым гоготом и токсичным презрением в голосе обсуждали вопрос: стоит ли давать пойманным хоть что-то съестное? На что второй ответил: «Нет. Будет интересно понаблюдать, сколько из них доживёт».       Журавлёв ещё со школьной скамьи неплохо подучил немецкий язык, даже не задумываясь о том, что в будущем он ему очень пригодится для коммуникации или чтобы знать о некоторых планах врагов. Ох, он отлично помнил столь нелюбимую учительницу по этому языку, которой сейчас от чистого сердца сказал бы огромное спасибо за то, что та заставляла его учить устную и письменную речь, оставляя его после уроков или же вынуждая ходить на занятия и в летние каникулы.       Он старался особо не светиться своими познаниями в немецком языке перед немецкими захватчиками, ведь был велик шанс того, что те решат использовать его в качестве «языка», заставят его переводить документы или засекреченные послания из советских штабов. Нет, так рисковать он не мог…

***

      Белые снежинки крупными хлопьями опускались с небес на землю, накрывая её толстым пушистым ковром, постепенно скрывая следы смерти. Их конечная остановка. Здесь пахло ужасом, здесь витали страдание и боль. Это не была их родина, это была другая — их земля. Журавлёва буквально пот прошиб, а сердце в груди то замедлялось, то начинало биться намного яростнее, выпуская в вены бешеную дозу адреналина, пробуждая истощённый мозг и говоря ему, что нужно бежать, прятаться, сопротивляться, но не оставаться здесь. Зрачки в «оленьих» глазах сузились, стоило им увидеть чёрный дым вдалеке. «Назад пути нет», — кричал внутренний голос, пока сам парень пытался собраться, параллельно придерживая совсем болезненного и измождённого Лёшку. Тот уже буквально выглядел как живой труп: впалые щёки, стеклянный взгляд, сухие волосы, которые с «завидной» скоростью покидали макушку парня, оставляя заметные проплешины, почти синяя кожа и пересохшие губы с глубокими кровоточащими ранами. Его сердечный друг держался из последних сил, цепкими пальцами хватался за тонкую соломинку жизни, но организм неумолимо увядал. Кирилл чувствовал это, но старался отрицать, не верить в происходящее. Всё это — дурной сон. Вот он сейчас проснётся у себя дома, откроет карие глаза, увидит белый потолок, выкрашенный известью, услышит голос матери, зовущей к завтраку, а после… После, когда поест, побежит к любимому, который будет мирно ждать его под заснеженной черёмухой.       Нет, столь дерзким желаниям не суждено было сбыться. Они в Германии… В самом рассаднике этой нацистской грязи. А там… Вдалеке, кажется, располагался многим известный концентрационный лагерь — «Бухенвальд». Попасть туда — значит никогда не вернуться назад. Бежать? А куда? Кирилл стал невольно оглядываться по сторонам, мимолётно задерживая свой взгляд на военнопленных, которым «посчастливилось» добраться сюда живыми. Вот железная дорога, вон поля, а дальше виднеются очертания какого-то населённого пункта или даже маленького города. Неудивительно, что тот лагерь располагался так далеко от жилых домов с гражданскими. Он не сможет бежать вместе с Алексеем, ведь тот едва перебирал ногами, пока шёл за ним, крепко держась за ткань воротника шинели. Без него бежать Журавлёв тоже не сможет, да и не видел в этом смысла. Пусть он был напуган. Пусть инстинкт самосохранения твердил ему: «Спасайся!», остатки холодного разума всё же смогли взять над ним верх. Он не сможет протянуть один. Не сможет в принципе бежать один.       Из раздумий его вывел оглушительный выстрел, раздавшийся всего в нескольких метрах от них. Парень вздрогнул и моментально обернулся в ту сторону, с ужасом обнаруживая страшную картину: один из СС-овцев застрелил пленного, а после, подойдя к нему, сделал ещё один контрольный выстрел в голову, окрашивая белый ковёр алым пятном. Вслед за тем мужчиной под расстрел попало ещё пару человек. «Косуля» моментально понял: они вычищали очень ослабленных людей, которые не протянут больше нескольких дней, а значит, и смысла держать их не было.       — Лёшка… Лёша, — судорожно тряхнув своего друга и возлюбленного, Кирилл слабо схватил того за подбородок и заставил посмотреть на себя. Зелёные и столь родные глаза даже не могли сфокусироваться на нём, из-за чего казалось, словно Алексей смотрел куда-то сквозь парня, а не на него, — взбодрись! Слышишь? Просыпайся! Тебя убьют сейчас, если ты не попытаешься пойти самостоятельно. Лёшка! — его шёпот перешёл на крик, что привлекло немцев.       Тот, который расстреливал людей, стремительным шагом направился в их сторону, чуть прищурив глаза в угрожающей мимике. Русоволосый, голубоглазый, с короткой стрижкой и очень полным лицом — так бы описал его Кирилл. Он смотрел больше не на солдата, а на пистолет в его руке.       — Пусть убьют, — прошептал в ответ Алексей, падая на холодную землю. Ноги совсем перестали слушаться его. — Уж лучше я умру, чем буду проживать этот ад.       Эти слова резанули по сердцу, словно бритва. Из глаз хлынули горячие слёзы, а колени затряслись сами собой. Что он такое говорит? Кирилл, не веря услышанному, отрицательно замотал головой, а после попытался поднять любимого, однако немецкий солдат уже подошёл вплотную и приготовился выстрелить. Хрупкий и неказистый инженер с большими оленьими глазами, который только недавно научился держать оружие и даже не стрелять из него, набрался стольких сил и отваги, что не раздумывая бросился на немца и чуть с ног того не сбил. Тот явно не ожидал такой подставы и даже отшатнулся назад от греха подальше, но Кирилла быстро усмирили двое остальных солдат, что стояли неподалёку.       Удар в живот, а после режущая боль, спирающая дыхание и «душу», заставили его согнуться. Затем ещё удар, но на сей раз прямо в челюсть. Тот немчура решил ответить за нападение на него. Он уже хотел было и его пристрелить заодно, но один из СС-овцев подсказал, что такие безрассудные хорошо ценятся в лагере и очень быстро там ломаются. Этот урод даже ухмыльнулся от услышанного и одарил Кирилла очень недобрым взглядом. Было видно, что вся эта ситуация не отпустила фрица, но ему понравилась идея оставить смельчака для наказания похлеще «благородного» выстрела в голову.       Но вот с Алексеем он не закончил. Щелчок. Сердце в груди пропустило болезненный удар. Дуло пистолета устремилось прямо на Лёшку. Карие глаза широко раскрылись, а из глотки уже готов сорваться крик. Палец медленно сгибается.       — Прости, — прошептал брюнет, слабо улыбнувшись «журавлику» на прощание.       Выстрел.       Кирилл, что всё это время продолжал судорожно извиваться на земле от побоев, резко дёрнулся назад, однако чужая нога с силой прижала его тушку обратно и грубым движением развернула лицом назад. Кажется, он даже слегка намочил штаны от увиденного. Постепенно становилось мокро, холодно и очень дискомфортно. Осознание постепенно овладевало им. Его больше нет. Лёшки больше нет… Сейчас он смотрел на бездыханное тело своего любимого, пока из пробитой черепной коробки пульсирующим фонтаном вытекала кровь, выталкивая за собой куски разорванного мозга. Серые, пропитанные кровью кусочки органа испачкали и снег, и самого Журавлёва. Его лицо, одежда, руки — всё было окроплено кровью и мозгами Алексея. Его бездыханное тело лежало на заснеженной земле, а стеклянный взгляд был прикован прямо к нему… Его губы были растянуты в предсмертной неловкой улыбке, просящей прощения за всё… Просящей прощения за то, что оставил его одного на этой страшной земле.       Секунда, две, три… И вот Кирилл начинает биться в припадке и истошно орать, не веря, что его больше нет. Не веря в то, что он остался один. Не веря в то, что его любимого только что подстрелили, как скот.