Мелодия заблудших сердец

      Мозг был словно окутан плотной призрачной пеленой, не давая парню рассуждать здраво, не давая даже понять ему, что сейчас происходит. В ушах всё ещё звенели мерзкие смешки этих тварей вперемешку со звоном от выстрела. Хотелось плакать, но слёзы словно превратились в вязкий ком, застряв в слёзных пазухах и тем самым причиняя дискомфорт русскому. В горло словно залили горячего железа, ведь так больно было даже банально сглотнуть, не то что слова проронить… Да и что он скажет? Кому? Этим? Так они что-нибудь сделают ему и оставят мучительно умирать. Раньше Кирилл часто представлял себе сцены, в которых он попадается в лапы этим фашистам, но не сдаётся им, а наоборот — начинает сопротивляться, отбиваться и даже умудряется ранить их. Находит их лагерь и в одиночку зачищает всю территорию, а после возвращается домой со званием героя… Да и чего греха таить? Даже в поезде он нередко фантазировал о том, как выламывает двери в вагоне, как он со всеми остальными спрыгивает в озеро или в реку, или то, как он вырубает немцев, а после, вместе с Алексеем, начинает убегать. Но стоило ему столкнуться с реальностью, как его смелость резко куда-то улетучилась. Ему было даже страшно взглянуть на немчур, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание, не то что героически набрасываться на кого-то из них. Даже стыдно стало за подобные мысли, когда на деле Кирилл оказался самым настоящим трусом, неспособным даже своего дорогого товарища защитить.       Из-за всего этого парень настолько погрузился в себя, забывая о реальности. Он не запомнил того, как его грубо, без каких-либо церемоний, усадили в кузов грузовика вместе с другими пленниками в количестве двадцати или около того человек под присмотром надзорных с автоматами. Не запомнил и того, как привезли в то место, которое стало одним из царств самой Смерти, которая явно работала не покладая рук и только успевала вновь и вновь затачивать свою косу. Перед глазами всё ещё витал образ Алексея с зияющей дырой мерзкого кровавого цвета. Его мёртвые малахитовые глаза продолжали смотреть в его истерзанную душу, продолжая просить прощения за то, что оставил на этой бренной земле одного, не позволив Журавлёву уйти вместе с ним. Казалось, что сердце вот-вот взорвётся от количества перегоняемой крови по артериям, казалось, что он сейчас просто умрёт. Кирилл и не был против умереть тихой и безболезненной смертью, но очень боялся умереть в муках, боялся почувствовать перед своей кончиной страшную боль. Трус… Он и не отрицал этого. Понимал, что у каждого могут заиграть нервы в такой ситуации, но всё равно было страшно. Октябрёнок в начальных классах и законопослушный комсомолец во взрослой жизни, будучи готовым сделать всё для развития своей страны, просто струсил в самый важный момент, сломался и вышел из строя. Сломался винтик — сломается и вся конструкция. Немцы видели его подавленное состояние и поэтому не упускали возможности как-то поддеть его или же даже ударить ради забавы, но Кирилл не реагировал, продолжая находиться где-то там, не с ними.       Пришёл в себя Журавлёв лишь тогда, когда одному из «хозяев этого мира» надоело лицезреть его кислое лицо, да и та наглость с его стороны как-то вспомнилась, и поэтому решил он чуточку поиграть с ним. «Ресурс» был откровенно плохоньким и даже, в какой-то степени, бракованным, поэтому за порчу внешнего вида немцу явно ничего не было бы, поэтому, получив от коменданта концлагеря лишь безналичный кивок, он решил прибрать себе кое-какой сувенир. Стоило русскому почувствовать на своей коже прикосновение ледяного металла, он невольно повёл бровью и перевёл взгляд на мизинец левой руки. Но стоило взгляду голубых и столь измученных глаз сфокусироваться на своей конечности, как в ту же секунду в них вспыхнули искры вперемешку со слезами. Жгучая, пульсирующая боль охватила сначала кисть, а после резко поднялась всё выше по конечности, отдаваясь даже где-то в боку острой колкостью. Тёплая… Нет! Обжигающая кровь потекла по ладони, наполняя атмосферу вокруг Кирилла запахом железа. Ему отрезали палец секатором! Отрезали мизинец просто так, ради забавы. Его горло жгло от криков и вырывающихся с уст проклятий. Парень отчаянно сопротивлялся, пытался вырвать искалеченную руку из цепких лап, но всё было тщетно, ведь на каждое его неповиновение чужие пальцы лишь сильнее сжимались мёртвой хваткой. Пульсирующая боль нарастала.       Он смотрел на них со страхом, болью и яростью. Казалось, что сами стены из кирпича пропитались его гневом. Он находился в отдельной камере, подальше от других заключённых, но это был вовсе не жест доброй воли, наоборот, эта камера могла стать его личной могилой. Журавлёв даже подумать не мог, что немцы могут быть такими обидчивыми и злопамятными на чужие проступки. Тот самый Фриц, который забрал у него его товарища, друга, возлюбленного, не сводил с него серых, металлических глаз, попутно разрезая его душу своей острой ухмылкой. Всхлипывая, стараясь не шевелить рукой, стараясь не издавать звука, ведь горло было словно изодранным когтями кошки, русский начал непроизвольно осматриваться по сторонам, надеясь найти хоть какую-то надежду на спасение. Он здесь находился меньше суток, но стены лагеря уже начали давить психологически.       Сердце бешено билось от большого количества адреналина, и из-за этого в области груди чувствовалась неприятная колкая боль. На лбу проступил холодный пот. И без того тёмное помещение стало ещё темнее в его глазах. Мелькали лишь белые и довольные лица садистов, что скалились и гоготали, словно довольные гиены после удачной охоты.       В памяти как-то невольно всплыли очертания лагеря, смотровых вышек, дальней конюшни, в которой уже давно не было места лошадям, ведь вместо них там теперь находились люди, а также колонны из пленных в полосатых робах. Испуганные, измученные, уставшие и такие серые, словно все они были одной массой отчаяния. На него и на остальных прибывших смотрели так презрительно, так злобно… Словно они и не люди, а дикие животные какие-то. Галька под ногами громко отлетала в сторону от шаркающих шагов и со стуком ударялась о другие камни. Солнце над головой было ярким, но холодным и таким чужим, не способным согреть ни сердца, ни душ прибывших русских.       Невольно вспомнил Журавлёв и то, как заставили их переодеться в новые одеяния, окончательно ломая волю и подчиняя себе, а после ещё и обрили почти налысо… У парня до сих пор чесались шея со спиной из-за остриженных волос, что попали под одежду, вонзившись кончиками в плотную ткань полосатой рубашки.       Губы дрожали, грудная клетка поднималась и опускалась с каждым последующим тяжёлым вздохом, глаза слезились, обжигая горячей солью веки и щёки парня, а пульсирующая боль неумолимо с каждой минутой лишь усиливалась, превращаясь в мучительное эхо, оседающее на повреждённой фаланге и изорванных мышцах. От стен пахло сыростью и железом. Слабое освещение от маленького окна охватывало собой очертания кирпичных узоров и окровавленных отпечатков ладоней от предыдущих заключённых. Даже лампочек здесь нет. Он сидел на твёрдой, деревянной койке, на которой даже постельного белья не было… Кто-то из предыдущих пленников накидал на неё солому, которая так и осталась лежать на деревянной поверхности. Никто здесь не убирался. Да и зачем?       Страдания Кирилла показались недостаточными его мучителю, поэтому, продолжая сжимать с силой сжимать больную конечность парня, он шепчет второму солдату, чтобы тот помог ему с куревом. Кривенькая самокрутка оказалась зажатой в его губах, отчего он улыбнулся ещё больше. Серый… Как самый настоящий волчара. Все они озверевшие волки. Двое других стоят рядом, готовые помочь в любой момент. Он шепчет что-то, но русский не может разобрать.       Второй немец начинает шариться по карманам своей серенькой шинели, пока не находит маленький ножик.       Немецкое «Гут» эхом отражается в ушах парня с оленьими глазами. Чего он собирается ещё делать? Он попытался отодвинуться, вырвать руку, но те шакалы подхватили его и с силой прижали к деревянной поверхности. Из повреждённой фаланги вновь хлынула кровь, и Журавлёв не смог сдержать очередного душераздирающего вопля.       Немец неспешно, получая садистское удовольствие, провёл холодным остриём по целым пальцам, пока не остановился на указательном. Устремив конец ножика под ноготь, он начал слабо надавливать, медленно вгоняя его дальше, постепенно отрывая ногтевую пластину от «мяса».       И почему у человека так много пальцев? Кирилл даже не задумывался об этом до сегодняшнего дня… Фриц не остановился на одном ногте. Оставив на указательном пальце окровавленное месиво, он приступил и к остальным уцелевшим ногтям на левой руке. «Косуля» даже не сразу заметил того, как штаны стали мокрыми… И отнюдь не от слёз, коих тоже много пролилось.

***

      Издевательства прекратились, но не мучения. Его вернули к остальным в общий барак, который, пусть и был широким, длинным и высоким, но из-за количества находившихся в нём людей, места катастрофически не хватало. Было душно, но лучше так, чем мёрзнуть в одиночных «хоромах». Трёхъярусные… Да даже кроватями это назвать нельзя было. Так…балки по бокам для устойчивости конструкции, своеобразные деревянные «перегородки», и само место, на котором приходилось спать. Стояли эти «скворечники» плотно вдоль стен, выдерживая свободное пространство в середине, чтобы при определённых обстоятельствах они могли спокойно построиться, или же для того, чтобы «хозяева» могли свободно передвигаться и приглядывать за ними. Кириллу досталось местечко на втором ярусе, чему он отчасти был рад. Не нужно было особо лезть наверх и не приходилось ползать по низу. Не с его рукой. О медицинской помощи он мог даже не заикаться, поэтому вместо стерильных бинтов и лекарств он довольствовался более-менее чистыми тряпками, которые ему отдали его товарищи. Он даже подумывал о том, чтобы сломать себе руку и тем самым перебить боль от отрезанного пальца, но понимал, что так может сделать только хуже для себя.       Ткань моментально пропиталась кровью и начала прилипать к обнажённому мясу. Кирилл аккуратно отодвигал её, но уже образовавшаяся корочка вновь рвалась, выпуская новый поток крови, которая, в свою очередь, вновь пропитывала ткань. Тело трясло от озноба и усталости. Веки словно превратились в раскалённый свинец, обжигающий глаза, но даже приоткрыть он их не мог. Это его конец. Время близилось к отбою. Другие пленные тоже уже расположились на своих местах. Некоторые из них переговаривались друг с другом, кто-то вычёркивал чёрточки на деревянных перекладинах, кто-то мастерил странные фигурки из грязи и мусора, чтобы не сломиться и не сойти с ума, а кто-то с сочувствием наблюдал за умирающим Журавлёвым. Наверное, хорошо, что немцы настолько люто ненавидели русских, что решили держать их отдельно от остальных. Да, условия были гораздо хуже, чем у тех же пленников из Европы, но зато русские помогут и поддержат друг друга в трудную минуту. Да, здесь были и буряты родом из далёкой и холодной Сибири, и танкисты родом из Минска, и солдаты, родившиеся в Харькове, но все они были одним народом. И всех их немцы презрительно называли русскими.       — Изведут мальчонку, изверги, — тихо причитал «сосед» сверху.       Это был мужчина средних лет, прибывший сюда на день или два раньше Журавлёва. Несмотря на свой солидный возраст, в советской армии мужчина смог дослужиться лишь до звания младшего сержанта, но даже такой факт смог обыграть судьбу по-своему. Не капитан, а уж тем более не полковник, а значит, и немчурам от него не было особой пользы. Ни информации разузнать, ни обменять на своих важных людей.       Переместившись на второй ярус поближе к Кириллу, мужчина аккуратно пододвинулся к нему и положил его голову к себе на колени. Совсем плохонький. Лицо было белым, словно первый снег, а вот на ощупь мягкая кожа на щеках была горячей, розовой и влажной от пота. Он чуть прикасается к его искалеченной руке, но быстро одёргивает руку, стоит парню болезненно зашипеть и отвернуться.       — Нужно следить за раной. Не лечить, но хотя бы держать в чистоте и не напрягать её. Организм не дурак. Вылечит себя сам, но нужно ему помогать.       Кирилл чуть приоткрыл глаза и устремил их на говорившего. Всё расплывалось, но очертания незнакомца он разобрать смог. Чуть смуглый, но не от рождения, а от работы под палящим солнцем. Наверное, из рабочей семьи из деревни, где есть своё хозяйство и свой огород. Когда-то тёмные волосы стали приобретать серый оттенок из-за седины, а вот его брови и борода всё ещё продолжали держать свой природный цвет. Зелёные глаза… Почти такие же, как и у Лёшки, но из-за времени и возраста яркий цвет стал более тусклым, почти болотным, а не изумрудным. Мясистый нос картошкой кончиком «смотрел» в левую сторону, что свидетельствовало о переломе в далёком прошлом. На верхней тонкой губе выделялся выпуклый бледный шрам, оставленный явно чем-то острым.       — Х-х-холодно, — шепчет Журавлёв.       — Оно и немудрено, касатик. Столько крови потерял, да ещё и с раной открытой. Ты, это, главное держись. Мать с отцом есть?       — Только мать с сёстрами.       — Значит, есть для кого вернуться. Меня, кстати, Егором Ивановичем звать.       — Ки… Кирилл Александрович, — отвечает парень, хоть и говорить было дико трудно.       — Да какой же ты «Александрович»? — усмехается мужчина, слабо проведя ладонью по короткостриженной макушке паренька, — Недорос ещё для «Александровича». А товарищи твои тебя как назвали?       — Почему это я не «Александрович»? — не понял Журавлёв и чуть зло посмотрел на Егора Ивановича, — Я уже давно немаленький… Я на фронте был, — даже как-то сил прибавилось, но вот приподняться всё так же было тяжко.       — Да шучу я, касатик, — Егор Иванович по-доброму улыбнулся, обнажая чуть желтоватые, но идеально ровные зубы, — Я с тобой разговариваю, чтобы ты в сознании был и не помер ночью. Давай, вздремни чуток, а я посторожу тебя ночью и буду будить иногда.       — Почему вы мне решили помочь?       — На сына ты моего похож, касатик. Уж не знаю, где он сейчас, но надеюсь, что не увижу его здесь.       — Уверен, что с ним всё будет хорошо, — но чуть подумав, Журавлёв решил добавить: — Косуля.       — Чего? — Егор Иванович чуть приподнял бровь от удивления.       — Товарищи называли меня Косулей.       — Вот как. Значит, будешь оленёнком у нас.