Мелодия заблудших сердец

      — Он хоть что-нибудь на немецком понимает? — глубоко затянувшись едким дымом, Отто аккуратно коснулся подошвой ботинка плеча русского и перевернул его бессознательную тушку на спину.       — Совсем ничего, — ответил ему Крейцер, всё ещё недоумевая от столь странного выбора своего друга. — Трудно тебе будет. Но ты ведь сам хотел чего-то экзотического, — комендант широко улыбнулся, припомнив ему его же пожелания при отборе пленников.       И ладно, если бы там поляков набрал, или кого-то с Европы, или тех же русских, но более здоровых. А этот… Мало того что ботинки загадил, так ещё и свалился на землю, потеряв сознание. Когда очнётся? Вот не знал Хельмут ответа на сей вопрос. Предложил он Гётце найти другого, мозговитого в технике среди пленных, коль тому так хотелось конкретно из привезённых, но тот категорически отказался, сказав, что присмотрел именно этого парнишку. На вопрос: «И чем этот полудохлик тебя так зацепил?» — Отто с широкой улыбкой ответил: «Он отвернулся от меня и блеванул на твои ботинки. Понял, кто из нас двоих его хозяин».       Чтобы лежащую тушку не растоптали, Отто попросил переместить его куда-нибудь в отдельное помещение, дабы русский одыбал и более-менее познакомился со своим новым владельцем, которому он теперь будет обязан служить до конца дней своих. А вот через сколько эти дни закончатся, уже решит сам немецкий хозяин. Может, через несколько месяцев, может, через год, а может, и надолго подле себя оставит. Журавлёва перенесли вновь в ту же самую одиночную камеру, в которой несколько дней назад он лишился одного пальца и ногтей на руке. Гётце, конечно, заметил рану на руке и шепнул Хельмуту, чтобы тот нашёл какого-нибудь толкового доктора и позволил тому залечить этот кошмар. Кирилл ему нужен был живым, а с загноившейся открытой раной тот явно даже половины пути не проживёт. А куда потом его труп девать? Закопать? Так муторно и долго. Утопить в реке? Тоже плохой вариант, ведь в той реке он планировал потом искупаться как-нибудь.       Крейцер уже давно покинул одиночную камеру, а Гётце продолжил стоять на месте и пристально сверлить парня взглядом. Даже при слабом освещении можно было спокойно разглядеть его бледную кожу с сероватым оттенком, словно у покойника, покинувшего этот мир часов десять назад. Впалые глаза с почти чёрными мешками, исхудавшее лицо, потрескавшиеся губы и эта нелепая короткостриженая «причёска». Отто и сам уже начал сомневаться в своём выборе. Может, оставить это тело доживать свои часы и пойти на поиски живого «питомца»? Но тогда он проспорит Хельмуту. Этот чёрт поставил на то, что дохлячок быстро наскучит Гётце и тот либо придушит, либо пристрелит его максимум через месяц. Немца пугал не столько проигрыш, сколько перелом своих же принципов. Получается, что он сначала решил одно, а потом резко передумал. А Хельмут так ловко воспользовался этой ситуацией.       — Будешь считаться счастливчиком, если помрёшь своей смертью до того, как попадёшь ко мне, — сказав это, нацист ещё раз поставил свою ногу на парня, а точнее, на его грудную клетку, и, сделав последнюю затяжку, бросил ещё горящий окурок рядом с его головой.

***

      — Лёш, мне страшно как-то, — шепнул Кирилл своему напарнику, вместе с которым он сейчас сидел в засаде, выслеживая отряд немцев, который совершенно точно должен был пройти именно вдоль лесной опушки. — А если они другой дорогой пройдут, а мы и не заметим их? — он уставился на него своими большими оленьими глазами и чуть сильнее прижался к его плечу.       Они сидели возле вековой ели, ствол которой разросся до таких больших размеров, что мог спокойно укрыть за собой двух человек. Позади — деревья с сухими ветвями, справа росли кусты со жгучей крапивой и колючей малиной, а слева рос высоченный полынь. Идеальное место для засады. Можно было услышать треск сухих веток, шаги по жухлой траве, а также шорох от зацепившейся одежды об колючки и, возможно, недовольное бормотание немчуры, чьи руки обожгла крапива. Их наблюдательный пункт был отлично защищён со всех сторон, но открывал вид на зелёную опушку.       — А ты птиц слушай, — Алексей поднял указательный палец вверх и прикрыл глаза.       Звонкие сойки радостно щебетали на хвойных ветвях, перекрикивая даже голосистых воробьёв. Оливковые зеленушки пролетали так быстро над головами парней, что иной раз можно было принять их за мелкие зелёные помидоры, которые запустил какой-то шутник, нежели за проворных пташек. Где-то по стволу старого тополя стучал пёстрый дятел. Не видно, но зато ещё как слышно.       — А причём здесь птицы?       — Дурак ты, Кирюх. Наши птицы немцам петь не будут — замолчат сразу. А нам… вон как заливисто щебечут.       Сверкнув зелёными глазами, Алексей слабо толкнул друга в плечо и сквозь зубы прыснул: «Ежели тихо станет — значит, немчуры пришли».       Кирилл всё ещё не верил, что он здесь, рядом с Алексеем сидит. Вспомнил о том, как в первый же день, когда пришёл записываться в добровольцы, его хотели в другой отряд переопределить. Посмотрели на его физические способности, узнали о том, что Журавлёв как-то не особо с автоматом дружит, а значит, придётся учить. Алексей-то был способным парнишкой, поэтому с радостью взял его под своё командование командир мотоциклетного полка. Так бы и развела их судьба, но Лазарев вдобавок ко всему оказался ещё и отличным дипломатом. Увидев, что его друга могут отправить в другой полк, а значит, скорее всего, они увидятся не очень скоро, Лёшка напел своему новому будущему командиру о том, какой Кирилл Журавлёв рукастый парнишка и всё-всё в технике понимает. А такие кадры в полевых условиях очень важны. Вот и взяли Кирилла тоже в мотоциклетный полк, а из автомата стрелять по ходу дела научат. Но… Научить-то научили, но только вот не мог парнишка по живым людям стрелять, пусть и по врагам.       Кирилл невольно поглядывал на задумчивое лицо Алексея, пока тот высматривал немецкую дивизию. Им нужно было выследить их местоположение и сообщить в штаб, при этом не попавшись и не выдав собственную точку. Кудрявые волосы каштанового цвета бронзовым оттенком блестели под прямыми лучами солнца, а его зелёные глаза казались ещё светлее и глубже, словно настоящий лес. Как же ему шла военная форма! Зеленовато-серая гимнастёрка даже как-то подчёркивала фарфоровую белизну его кожи и тем самым выделяла привлекательное лицо. Такая же по цвету пилотка плотно прижимала кудрявые волосы ко лбу парня, из-за чего ему часто приходилось убирать пряди пальцем под плотную ткань, но они снова и снова прилипали к вспотевшей коже и лезли прямо в глаза. Когда Лазарев нервничал, то невольно шевелил скулами, словно жуя что-то жёсткое, а на деле лишь сжимая и разжимая зубы.       Алексей плотно опоясывал гимнастёрку ремнём чуть выше талии, и из-за этого его ноги визуально казались ещё длиннее. Нет, у него и так были длинные ноги, как и у любого бегуна, который с раннего детства занимался лёгкой атлетикой, а так они визуально становились ещё более длинными и изящными. Вроде бы и жилистый на первый взгляд, а способен побороть и мужчину, который приличное время занимается тяжёлыми видами спорта. Может, поэтому Кирилл и полюбил Алексея? Он был эталоном идеальности не только в его глазах, но и в глазах окружающих.       — Можно подумать, что они различают нас и могут понять, кто чужой, а кто свой, — Журавлёв недоверчиво покосился на товарища, однако внимательно и на птиц поглядывал. Воробьи о чём-то «спорили» друг с другом, притом так громко и напористо. Если враг всего в шаге от них пройдёт, то эти птахи по-любому не заметят его и продолжат друг другу чириканьем начищать бурые пёрышки.       — Конечно, различают, — Лазарев сказал это так уверенно, будто это всем известный факт и только Кирилл где-то «спал» и пропустил такие новости.       На деле же Лазарев предположил, что немцы пойдут многочисленной дивизией и ещё груз какой-нибудь переносить будут, а это явно птиц напугает и они предупредительно замолкнут. Это как во время охоты: если чирикают, то значит, рысей, волков или, не дай бог, медведей поблизости нет. Лес ведь всё на много километров «видит» и предупреждает путников об опасности, нужно лишь понимать его.

***

      Журавлёв проснулся от отвратительного ощущения в желудке и ломоты по всему телу. Если бы он не помнил последние сутки перед тем, как отключиться, то с лёгкостью бы поверил в версию, где его сбил грузовик, а после этого он ещё пару метров кубарем пролетел со склона. Но никакой грузовик его не сбивал и ни с какой горки он не свалился, всё было намного хуже. Где он сейчас? Помещение было прохладным, сырым, и пахло здесь медикаментами и смертью. Серый потолок встретил его своей унылостью с самого пробуждения, а тонкие паутинчатые трещинки на белой штукатурке наводили на русского, помимо унылых чувств, ещё и какую-то ностальгическую теплоту. Если бы не это место, если бы не давящая атмосфера смерти, то Кирилл бы мог вполне представить свой родимый дом. Почти каждое лето матушка делала генеральную уборку по всему дому, тщательно вымывя паутину и пыль из углов, вытаскивая различный хлам на улицу, а после на дня два или три кухня и главная комната превращались в настоящее минное поле. Победить пожелтевший потолок было обязательным ритуалом, поэтому домочадцы не спорили и даже помогали. Если помощь в побелке от Кирилла не требовалась, то тогда он занимался увесистыми пёстрыми коврами, успевшими за год накопить пыль, грязь и шерсть от домашних кошек, коих в доме было аж четыре штуки. Сами пришли, бедолаги, никто их намеренно не брал, но и прогнать со двора уже рука не поднималась. А осенью холодно становилось, вот и впускали пушистиков в дом.       После пробуждения к нему заходили всего пару раз, но Журавлёв не унывал, а наоборот, радовался тому, что его пока не трогают. С чего это решили выходить? Рука была перебинтована, но всё ещё болезненно постукивала, стоило ему её как-то опустить, а в области отрезанного мизинца виднелось влажное пятно желтоватого цвета. Сукровица или же медицинские средства? Неважно. Навещавший его мужчина что-то говорил и расспрашивал его, но Кирилл, даже несмотря на знание немецкого, не понимал его, ведь в ушах звенело и давило так, словно он под водой находился.       В помещении он был один. Более-менее придя в себя, Журавлёв чуть осмотрелся и подметил маленькие размеры комнаты. Или что это было? Одна-единственная койка, на которой он лежал, и маленький потрескавшийся деревянный стол, на котором явно раньше что-то стояло. Ночным освещением здесь служила одна-единственная лампочка на потолке, что просто висела на чёрном проводе и даже каким-нибудь торшером не была украшена, а днём комнату освещало окно с чёрными металлическими решётками. Оно находилось прямо напротив койки, и Кирилл мог бы с лёгкостью в него посмотреть, но ни сил, ни желания у него не было. А чего он там нового увидит? Всё те же немецкие разговоры, мелькающие фигуры и, кажется, дым от сигарет. Да, прямо под окнами Кирилла располагалось излюбленное место для курения.       Стук-стук. Обернувшись на звонкий стук по стеклу, Кирилл видит маленькую птичку чёрного цвета с голубыми глазами. Заметив парня, птица с интересом посмотрела на него, а после вновь постучала по стеклу.       — Здравствуй, Лёшка, — тихо прошептал парень, слабо улыбаясь, — Решил навестить меня? А я вот скоро к тебе приду.       Шаг-шаг. Кто-то вновь пришёл к нему. Скрежет в замочной скважине и несколько последующих поворотов ключа с характерным щелчком. Дверь бесшумно открылась, впуская внутрь уже знакомого мужчину-доктора, или кем он там был, и второго немца. Кирилл даже дышать перестал, стоило ему посмотреть в ледяные глаза мужчины, которого он, кажется, уже видел. Точно! Это ведь он с комендантом по лагерю расхаживал, а Журавлёва потом ещё вырвало прямо на сапоги немчуры. Доктор что-то шептал ему, а этот второй так и продолжал глядеть на больного каким-то изучающим и очень недобрым взглядом.       За свой небольшой срок службы Кирилл научился хорошо считывать эмоции других людей и даже примерно предугадывать их мысли. Вот и по мимике этого немца парень понял, что тот был напряжён, разочарован и заинтересован одновременно. Жгучая желчь тугим комом «поползла» из желудка прямиком по тракту и пищеводу. Снова это мерзкое чувство. Кирилл вовремя прикрывает рот рукой и плотно прижимает язык к нёбу, чтобы скудное содержимое желудка вновь не перепачкало тут всё. Кажется, такая реакция у него из-за сильного волнения. Этот угрожающий немчура что-то шепнул второму, и тот без вопросов покинул комнату, оставив их наедине.       Подойдя к Кириллу и встав напротив него, немец добродушно поздоровался с ним, произнеся знаменитое дежурное «Гутен Таг», а после, указав пальцем на себя, произнёс уже и своё имя.       «Отто Гётце», — мысленно повторил Кирилл. И чего ему надо? Явно ведь не просто так с ним знакомится и ведёт себя так равнодушно.       — Ихь верде дихь Динг неннен, — это он сказал с усмешкой и слегка ткнул пальцем в плечо Кирилла. — Динг, — повторил он, думая, что пленник не понял его с первого раза.       — Меня зовут Кирилл Журавлёв, — как-то громко и даже резко ответил Кирилл и сам же испугался своей звонкости.       — Найн, йетст ист дайн нойэр Намэ Динг, — повторил Отто уже более твёрдо. — Ду вирст майн мэншлихес Хаустиэр зайн.       Он правильно понял? Его только что назвали домашней зверушкой? Кирилл попытался отодвинуться от немца, но позади находилась предательская холодная стена. Да и куда он денется от немца? Он ведь на их территории… Но и питомцем он тоже не станет.       Русский и сам не понял, почему, но он начал в испуге осматриваться, отводить взгляд в сторону, лишь бы в глаза немцу не смотреть, а сердце в груди забилось с такой силой, что даже в ушах этот стук отдавался.       — Хаб кайнэ Ангст. Иш вирдэ айн гутэр Майстер фюр дихь зайн.       Ещё и издевается над ним. Лучше бы Кирилл вообще его не понимал, чем знать то, что теперь этот его «хозяином» стал. По крайней мере, Журавлёв так его слова понял.       — Я не животное тебе, — парень понимал, что бессмысленно что-то заявлять или сопротивляться, но это чувство надежды. А вдруг произойдёт чудо и ему удастся выбраться из этой западни?       — Фэрштэст ду михь? — немец удивился. Даже в его холодных глазах проскользнул огонёк искреннего интереса. — Ихь… Я… Я панимать твой языкь. Ти понимать меня, — Кириллу на миг показалось, что Отто общается с ним так, словно парень был не взрослым, а глупым ребёнком, который только недавно начал познавать мир. То ли он пытался сделать их разговор понятным, то ли немец действительно считал его умственно неполноценным. — Я панимать тебя, — Гётце вновь указал на него пальцем и широко улыбнулся. — Я знать секрет твой. Ду хаст бэгроген, инсд ду форгабст, дадс ду ди ойтире Шпрахе нихт ферштейст. Я знать секрет. Ти мой, — немец на секунду замолчал, явно вспоминая слово, — дамашний животное.       Кирилл и не заметил, как Отто ушёл, оставив его одного в своих раздумьях. Он сказал, что заберёт его к себе и будет держать в качестве своего садисткого развлечения. Страх… Будь возможность, Журавлёв бы повесился, лишь бы не уходить с этим… Но он был всё ещё слишком слаб, а из возможностей для повешения имелась лишь одинокая лампочка на потолке.