Взгляд
17 января 2026 г., 22:42
— Скажи мне, Иванович, а пошто мы немцам сдались? Застрелили бы прямо в лесу, и всё, — Кирилл и сам знал ответ на свой вопрос, но нужно было как-то отвлечься от болезненных ощущений и перевести размышления с отрезанного пальца на что-то другое.
Егор Иванович был сосредоточен лишь на повреждённой конечности своего нового собеседника, поэтому даже не сразу обратил внимание на его разговоры. Он старался всё сделать аккуратно и как можно менее болезненно для парнишки, но чужая рука всё равно каждый раз вздрагивала от невесомого прикосновения сильных и широких ладоней. А ведь он ещё даже не разбинтовал рану. Кровь полностью пропитала ткань и образовала твёрдую корочку, которую оставалось лишь как-то отодрать.
— Так ведь ясно, пошто, — не отвлекаясь от столь тонкой работы, отвечает мужчина, передразнив Кирилловское «што». — Германию поднимать. Немцы ведь не дураки, чтобы всё самим делать. Вот они и набирают рабочие руки для работ, но… это в самом хорошем случае. Ещё для того, чтобы страну ослабить. Что это за страна такая будет, в которой и людей-то не останется?
Егор Иванович чуть смочил ткань водой, которой и так катастрофически не хватало для утоления жажды, а так, лишь горло смочить, и начал медленно массировать пальцами вокруг раны, помогая ткани «бинтов» размякнуть и отклеиться от кожи.
— Воду только зря тратишь, — шепчет Журавлёв, слабо улыбнувшись уголками губ.
— Сам же орать будешь, — Егор Иванович нахмурился, но продолжил поглаживать подушечками пальцев костяшки и обрубок фаланги. — И я свою воду истратил, а не твою. На вот, пожуй пока.
Толстые и чуть шершавые пальцы слабо стукнули парня по губам. Он нахмурился, но послушно приоткрыл рот и губами вобрал сушёные стебли ромашки, которые бережливо прятал один из пленников. Он успел насобирать эти белоснежные цветы с золотистой серединкой ещё на свободе и всё это время прятал от немецких глаз, храня их как память о доме. Хоть и было трудно ему распрощаться с частичкой своего дома, своей Родины, он отдал их Егору Ивановичу, который, в свою очередь, использовал их как хоть что-то целебное для помощи Журавлёву.
Горькие на вкус и жёсткие для зубов. Кирилл сморщился, но альтернативных вариантов у него не было. Главное — не проглотить всю эту кашицу, а то придётся на чистую рану новые повязки накладывать. Немного терпкий привкус, похожий больше на горечь сушёной полыни, ещё долго будет держаться на корне языка. И даже запить нельзя.
Егор Иванович в это время наконец-то расправился с «бинтами», обнажая опухшую ладонь чуть багрового цвета. Особенно болезненно было смотреть на «обрубок», который ещё недавно был мизинцем. Опухшая фаланга казалась почти вдвое больше стандартного размера, кожа на ней побагровела и чуть вздулась. Поверхность выглядела неровной, с заметными припухлостями и небольшими бугорками — последствия сильного отёка от воспаления. Боль вновь пронзила его тело. Казалось, что ему опять отрезают палец, медленно, мучительно, тупым секатором. Кирилл еле слышно взвизгнул, но вовремя прикрыл рот. Кашица из ромашки всё ещё находилась в полости его рта. Иванович стал медленно отдирать присохшую ткань и от самого «мяса», чего так мучительно долго ожидал и одновременно боялся Журавлёв.
На поверхности раны выделялось тёмное кровотечение. Губы дрожат, кожа на лице бледнеет от страха, боли и слабости, а тело бросает в неконтролируемую дрожь. Он невольно бросил свой взгляд на изуродованную конечность и тут же пожалел об этом, ведь боль начала ощущаться ещё острее. Рваная кожа вокруг алой и влажной мякоти из мышц и нервов, а в центре виднелся беловатый срез кости. Запах крови вперемешку с гноем. Он даже успел заметить желтовато-зелёные выделения, вытекающие из-под кожи. Рана гноилась.
— Хорошо-хорошо, — успокаивает его мужчина. — А теперь плюй сюды, — он протягивает свою ладонь к лицу Журавлёва, направив на неё указательный палец. — Сейчас заново перебинтуем, и будешь как новенький, — Егор Иванович широко улыбнулся. Однако как бы сильно он ни старался выглядеть весёлым и делать вид, что всё будет хорошо, можно было заметить в его мимике и тень беспокойства. Мужчина понимал, что у парнишки шансы выкарабкаться крайне малы. Организм слишком ослаблен, а кровь каждый раз начинала течь по новой от любого неверного прикосновения к ране. Да и факт загноения был неутешительным. Помрёт паренёк — либо от заражения крови, либо от её потери.
— Ну вот, сейчас закончим, касатик. А пальцы у тебя такие длинные и тонкие. Ты ведь говорил, что с деревни вроде?
— Не совсем из деревни, — подмечает Кирилл. — Из посёлка, который недалеко от города располагается. Минут тридцать в автобусе ехать, — уточняет парень это «недалеко». — В школе я на пианино играл и даже выступал в нашенском доме культуры.
— В доме культуры? Молодец, касатик. А что играл?
— Классику, — Журавлёв аж воодушевился, вспоминая свою игру в прошлом. Он был любимцем у учителя музыки, двери школьного хора всегда были для него открыты, а в институте его постоянно просили выступить на том или ином мероприятии в доме культуры. Он мог бы продолжить развивать свой талант дальше, но после школьной парты выбрал техническое направление, чтобы потом стать уважаемым инженером на каком-нибудь заводе, но желательно в столичном. — Но есть музыка и моего сочинения.
Лёгкая улыбка на его бледно-голубых губах медленно тает, словно утухающий уголёк в уже давно погасшей печи. Окружающий мир вновь поплыл в его глазах, словно парень не сидел, а кружился где-то минуту и после резко остановился. Тук-тук, тук-тук. Пульсирующая боль нещадно отдавалась в руке, не давая даже уснуть, ведь стоило ему расслабиться лишь на мгновение, как ощущение становилось острее. Казалось, что в раздробленную кость начинают пихать гвоздь. Да не простой, а ржавый и раскалённый.
Тяжёлые веки словно выжигали глаза, а в ногах чувствовался холод Хельхейма. Такое пограничное состояние меж двух миров Кирилл испытывал уже второй день. Он был очень удивлён тому, что ещё жив. Видать, там его берегут. Видать, Лёшка бережёт. Когда их выгоняли на улицу, Кирилл невольно заглядывался на дальнее кирпичное здание с вечно дымящимися трубами, от которого не переставая исходил адский жар. Они ждали его. Смерть и раскалённые печи уже давно запланировали свидание с ним, но парень всё никак не заходил.
Егор Иванович крепко прижимал его голову к своей груди и что-то нашёптывал на ухо, но Кирилл не мог разобрать ни слова. Он смотрел куда-то в угол. Там, между спальными местами, он заметил чёрную, расплывчатую тень, похожую на огромное крыло птицы. Воспалённое воображение стало вырисовывать расплывчатые тени дальше, и вот он уже видит человеческую руку рядом с собой, которая медленно тянется к нему, расправляя длинные пальцы с изогнутыми когтями. Смерть нашла его. Она хочет забрать его. Морозная стужа вмиг пробрала его до самых костей. Точно Хельхейм и его правительница Хель.
***
Чирк-чирк-чирк. Из-за порывов холодного ветра зажигалка в руках мужчины загоралась раз через раз и вновь быстро затухала. Тонкими губами он сжимал кофейно-коричневую головку толстой сигары, параллельно безуспешно стараясь поджечь наполненную терпко пахнущим табаком ножку, но стоило искрам коснуться тонкого листа, как они моментально гасли. Его стальной взгляд устремился на второго мужчину, который активно копошился в открытом капоте чёрного «Mercedes-Benz», касаясь пальцами железных внутренностей, чтобы найти поломку. «Железная чёрная лошадка» вдруг решила выйти из строя прямо посреди пустыря, по правую сторону от которого уже располагалась густая роща. Единственный населённый пункт располагался на расстоянии шестидесяти километров, а до Бухенвальда нужно было преодолеть ещё километров десять. Чтобы не привлекать лишнего внимания, Отто решил проехать по менее людной дороге и за это только что поплатился. По этой дороге не так часто проезжали другие автомобили или же грузовики «Хеншель», поэтому шансы на то, что кто-то сможет их дотянуть до конечного пункта, были крайне малы. Несколько крупных хлопьев сероватого цвета плавно опустились на рукав кожаного плаща мужчины, привлекая его внимание. Он чуть прикасается к ним пальцами, но они тут же рассыпаются, оставляя после себя сероватую пыль, окрасившую собой и чёрную поверхность плаща, и кожу на пальцах. Пепел, но не от сигареты. Отто даже чуть приподнимает голову и устремляет взор на качающиеся верхушки деревьев, которых слабо касались ледяные порывы ветра, несущие за собой ещё больше пепла. Печи работают… Столько ресурсов тратят на поддержание огня. Мужчина призадумался, вспоминая то, как он намного проще справлялся с проблемой поднакопившихся мёртвых тел. Просто заставлял заключённых собственноручно рыть глубокие ямы, скидывать туда трупы, а после поджигать. Даже одной искры было достаточно, чтобы воспламениться, ведь в мёртвом и чуть подгнившем теле скапливалось достаточное количество естественного газа. Жаль только, что в городе так не сделать. Да даже на окраинах. Где-то месяцев пять назад Отто начал строить коттедж на окраине Лейпцига, а следовательно, требовалось много рабочих рук, чтобы завершить стройку как можно быстрее. Но вот почему-то эти самые рабочие руки быстро приходили в негодность. Вспомнил тогда Гётце своего старого товарища, который был комендантом одного из лагерей. Да, пусть лагерь и находился очень далеко от Лейпцига, но зато его старый друг и товарищ явно бы помог с выбором хорошего материала для работ: чтобы и живчиками были, и покорными, и не сдохли раньше времени, как уже успели сделать это тридцать голов на его стройке. Едкий дым от горящего табака наполнил лёгкие немца. Отто даже глаза прикрыл от лёгкого чувства наслаждения никотином. Его пшеничного цвета чёлка так и норовила залезть в голубые глаза, от этого мужчина каждые секунд тридцать небрежно вскидывал голову назад, стараясь убрать растрёпанные пряди с лица. Второй мужчина всё это время так и продолжал стоять в позе «испуганного страуса», склонившись над механизмами автомобиля. Кажется, уже минут пятнадцать прошло, а результатов всё не было. Гётце даже призадумался о том, чтобы раздобыть механика для своего железного вороного коня. Он мог бы нанять на такую должность и немецкого парнишку, разбирающегося в автомобилях и прочей технике, но пусть лучше такие молодцы трудятся на благо Великого Рейха, а себе он лучше кого-то из пленников найдёт. Будет он и на величие Германии работать, а если надоест, то можно будет и нового найти. А главное, что и платить за такую работёнку не придётся…***
Хельмут Крейцер, комендант концентрационного лагеря, встретил Отто очень радушно. Его вечно угрюмое выражение лица, мелкие морщинки на лбу и уголках глаз, а также сжатые тонкие губы как-то сами собой расправились, делая лицо более дружелюбным. Пусть он и был комендантом в Бухенвальде всего полгода, но весь тот запал, вся та искорка, всё то безумие как-то вмиг испарились, стоило ему столкнуться с тяжёлой работой из-за постоянно прибывающих огромными количествами пленных. Да, теперь он понимал Карла Коха, который без особых раздумий перешёл на более перспективное место вместе со своей женой, стоило лишь самому фюреру ненароком намекнуть на такой вот возможный исход событий с изменением места службы. — И чего штандартенфюрер забыл в этих местах? — с усмешкой спрашивает Хельмут, параллельно звеня двумя гранёными стаканами. Нет, сам он на работе не пил и гостям, старшим по званию, не рисковал даже предложить выпить, но вот с Отто всё было иначе. Пусть и старший по званию, но свой. Старый друг и товарищ, с которым он поднимался с самых низов. — А мне нужен повод для того, чтобы проведать своего друга? Кабинет был просторным, светлым и уютно отремонтированным. Окна выходили прямо на «свободную» часть территории, отчего можно было даже забыться, не вспоминая, что находишься прямо в царстве самой смерти. Тёмный шкаф уже скоро должен был начать ломиться из-за стопок бумажных папок со всеми данными о вновь прибывших. Отдельно стоял шкафчик поменьше. В нём Хельмут хранил личную подноготную своих людей, а в маленьком отсеке с замочком тщательно прятались несколько сортов коньяка. — Нет, но, зная тебя, — мужчина поставил два стакана на деревянную поверхность стола, — ты никогда так просто не вспоминал обо мне. Скажи, когда мы в последний раз с тобой в принципе вот так сидели? Хельмут, в отличие от Отто, был на сантиметров пять ниже, в то время как сам Гётце ростом был под метр восемьдесят пять. По возрасту они были почти ровесниками. Хоть Гётце и не помнил, сколько лет было его другу, но отлично знал дату рождения, ведь дорогие подарки явно заставляли обратить внимание на столь значимую дату. Самому же мужчине было сорок три, и уже года два как он был штандартенфюрером. Крейцер же так и продолжал находиться в звании оберштурмфюрера, но он не расстраивался по этому поводу и даже не пытался хоть как-то подняться в звании. Достойная зарплата и тёплое местечко в качестве коменданта концентрационного лагеря, подальше от горячих точек. А чего ещё нужно? Хельмут был полной противоположностью Отто во внешности. Если Гётце был «истинным» арийцем — высоким, статным, с правильными чертами лица, светлокожим, голубоглазым, со светлыми волосами цвета спелой пшеницы, но уже с явными жировыми отложениями в области боков и живота, — то Крейцер был уже «заплывшим», отчего его и без того круглое лицо казалось каплевидным, с маленькими круглыми глазами серого цвета и чуть пухлым носом. Тёмно-русые волосы были коротко стрижены, а на щеках и подбородке уже начала проступать тёмная щетина. Отто практически сразу обратил на это внимание и неодобрительно качнул головой, однако ничего не сказал. — Ты прав. Я приехал сюда за… этими, — стиснув зубы, Отто указал рукой в стену, но в ту сторону, где располагались бараки с пленными. Даже слово «люди» произнести не мог. — Я ведь себе дом строю, а количества рабочих голов с каждым днём всё меньше и меньше становится. Слабенькими какими-то евреи оказались. Вот и подумал, может, другая порода… этих… эффективнее будет. — Но почему у меня? — резонно спрашивает Хельмут. — Ты ведь более-менее знаешь ресурсных. Мне бы живучих, а не полудохлых, которые не сегодня, так завтра помрут. — Нашёл куда приехать, — хмыкнув, Крейцер тяжело плюхнулся на стул, отчего деревянная конструкция жалобно заскрипела под весом. — У себя там найти не мог? Да даже если найду, то как перевозить планируешь? Сдохнут в дороге. Путь-то неблизкий, сам понимаешь. — Понимаю, но… Я так надеюсь избежать всей этой бюрократии. Поможешь мне? Ты ведь помнишь, что у меня есть кое-какие связи в СД, а в наше время иметь таких друзей равноценно тому, чтобы иметь свой собственный слиток золота на чёрный день. — А иметь такого зятя ещё лучше, — резко перебивает его комендант. — У меня ведь дочь уже взрослая есть, а достойную кандидатуру ей в мужья найти не могу. — Ты ведь помнишь, что я безутешный вдовец? Отто Гётце потерял свою жену год назад, но жениться заново пока не собирался. Многие считали, что его сердце ещё не до конца исцелилось и не было готово вновь открыться для любви. Он не был замечен даже за кратковременными свиданиями, что ещё раз подтверждало его горе от утраты. Но совсем никто даже не догадывался об истинных причинах такой закрытости. Ингрид. Он был привязан к ней, испытывал нежные чувства. Женщина была удобна для него и никогда не задавала лишних вопросов. Такие женщины были редкостью. На публике они выглядели как счастливая семейная пара, идеальная арийская семья, на которую должны равняться другие семьи Германии, и ожидали пополнение в виде ребёнка. Но так было на публике. За закрытыми дверьми их отношения становились иными. Отто не испытывал страсти к своей жене, а она это чувствовала, но ничего не предпринимала, наслаждаясь тем, что хоть как муж он был хорошим. Они даже спали в разных комнатах. Ингрид думала, что так и должно быть, что её муж — высокорелигиозный человек, а значит, спать друг с другом они должны лишь для зачатия. На деле же Гётце просто не испытывал сексуального интереса к женщинам. Ингрид была удобной и принимала эти правила, позволяя ему скрывать свою истинную натуру. Пусть он и играл на публике любящего мужа, но также не упускал возможности задержать по-особенному долгий и изучающий взгляд на других мужчинах. — Помню, конечно, — Хельмут неловко замолчал и отвёл взгляд в сторону. Надавил на больное место. Пока мужчина молчал, Отто решил ещё раз осмотреться, пока его взгляд не остановился на портрете с Адольфом Гитлером. Хмыкнул, но еле слышно: — Не стоило мне… — Всё хорошо, — перебил его Гётце. — Я ещё не готов к новым отношениям. Пока не готов… Так что там с пленными? И не мог бы ты ещё найти для меня механика или того, кто в машинах разбирается? — Но зачем тебе механик из прибывших? Много ведь наших пареньков… — Да, но им нужно будет платить, а я хочу бесплатного… От которого потом и избавиться не жалко будет, если не справится со своей работой. — Хм-м, — Крейцер призадумался, переведя свои маленькие круглые глазки на полку с документацией. — Искать таких нужно. Знаю я тут одного механика, но он русский, да и не понравится тебе. Не понравился он ни мне, ни моим ребятам с самой первой встречи. — Вот как? — голубые глаза мужчины аж засияли от заинтересованности. — Что-то экзотическое? — Экзотическое? — Хельмут аж бровь удивлённо приподнял. — Не сказал бы, что прямо экзотика. — Я имею в виду, что характер явно необычным будет. Нравятся мне такие… непонятные. Обожаю наблюдать за такими.***
Кирилл громко взвизгнул, стоило жёсткой руке схватить его за шею и с силой дёрнуть с кровати, а после волоком потащить по деревянному полу в сторону выхода. В ухо что-то громко кричали, но он не мог разобрать слов. Немчуры влетели в деревянный барак и начали выгонять пленных на улицу. А тех, кто не мог подняться, они либо грубо вытаскивали, либо угрожали расстрелом прямо на месте, если те не поднимутся. Кирилл был слишком ослаблен, а тело буквально колотило от жуткого озноба, но никого это не волновало. Его бы убить, но приказ сверху поступил, чтобы конкретно этого не трогали и вывели на улицу в общую колонну. Яркий солнечный свет ослепил отвыкшие от белого дня глаза, от чего парень прищурился и прикрыл лицо ладонью. Тошнит. Жарко. Рука разрывается от тупой боли. Зачем их вывели? Журавлёв даже думать не хотел. Он хотел упасть на землю, но внутренне понимал, что если так сделает, то его, скорее всего, забьют прямо на месте. Зачем он так тщательно цепляется за жизнь? Парень не знал… Наверное… Было страшно ступить в неизвестность смерти. Глаза слипались от усталости и слабости. Взяв себя в руки, Кирилл всё-таки поднимает свой взор, и… Его сердце словно замирает на несколько секунд. Нет, даже не сердце. Казалось, что время вокруг него остановилось в тот момент, когда он взглядом встречается с холодными, железными и такими глубокими глазами, что тоже посмотрели на него. Этот взгляд принадлежал мужчине, которого Журавлёв ещё ни разу здесь не видел, но по нашивке с четырьмя ромбиками на воротнике серой формы и двумя вышитыми молниями с другой стороны он предположил, что этот гость явно пострашнее здешнего коменданта будет. Кирилл плохо ориентировался в немецких званиях, но от сослуживцев запомнил навсегда: если к ним в плен попадётся немчура с ромбиками на воротнике кителя, то это будет очень удачным «уловом». Гость неспешно шёл вдоль колонн из пленных и внимательно вглядывался в их лица, а после, если кто-то подходил под его запросы, жестом указывал на того. Пленного незамедлительно, в ту же секунду, выталкивали вперёд, а мужчина с холодными глазами продолжал свой путь. И вот, набрав человек сорок, немчура что-то шепнул второму, более низкому и толстому. На что тот моментально кивает в сторону Журавлёва. Немчура вновь обернулся к Кириллу, встречаясь с ним взглядом. Он подходит к нему неспешно, осматривает, изучает и… кажется, чуть кривится в лице. Смотрит с таким презрением. Подойдя к Кириллу вплотную, немец хватает того пальцами за лицо и, чуть надавив, заставляет поднять голову вверх. Что-то вновь говорит второму. Юноша плохо понимает разговор, однако улавливает такие фразы, как: «Этот?», «Я ведь просил не дохлых», «Этот сдохнет скоро», «Что с рукой у него?» Дальше Журавлёв уже не слышал разговора, ведь в животе настолько сильно скрутило, отчего он невольно изогнулся, вырывая своё лицо из цепких пальцев немчуры, а после, отвернувшись от него, освобождает свой желудок от здешней еды. Не на гостя, но зато прямо на ботинки коменданта стошнило. Кажется, таким дерзким поступком паренёк смог рассмешить приезжего мужчину и тот даже защитил его от незамедлительного удара со стороны второго немчуры.
