Алая приливная волна

      Резкий железный запах ударил ему в нос, он бы даже сказал, тошнотворно-сладковатый.       Каору шёл вперёд почти вслепую: единственное окно в конце коридора было задёрнуто шторой, а чёртов выключатель он даже с нескольких попыток найти не смог. И не стал больше пытаться, его сердце слишком бешено колотилось. Он не мог ясно мыслить, шёл вперёд, вздрагивая от ощущения липкости полузасохшей крови на полу. Она была повсюду, это стало понятно ещё тогда, когда он пытался нащупать руками выключатель света, а руки лишь оставляли кровавые разводы на стенах.       Наконец, послышался шум, и Каору пошёл к его источнику, невольно думая: «Не он ли создал это чудовище? Или чудовищем всё это время был он сам?» Скорее всего, и то, и другое.       Всего два месяца назад Каору был в этом доме хозяином, а не загнанным зверем. Надо же, как внезапно они поменялись местами.       Два месяца назад.       В семье Хошигаки ужины всегда начинались в одно и то же время и в то же время заканчивались, почти всегда в абсолютной тишине. Последний тёплый разговор между родителями Каору не помнил. Они закончились двенадцать лет назад, когда его отец, Такуми, привёл в дом ребёнка, ровесника Каору. Хару был сыном его первой любви от какого-то барыги.       Эту историю знали все соседи. Такуми и Юкари встречались в молодости, но она, по причинам, известным только его отцу, отказала ему в женитьбе и вскоре уехала. Быстро связалась не с тем человеком, вела не самый одобряемый образ жизни, следствием чего и стал Хару.       Каору раздражённо закатил глаза, пока Хару разносил тарелки: сначала отцу, потом матери и, наконец, ему. Как только тарелка оказалась перед ним и Хару развернулся, чтобы уйти за своей, Каору резко пнул его под столом ногой по лодыжке.       Блондин споткнулся, но устоял, лишь сжал зубы и пошёл за последней тарелкой. Что ж, в этом у него уже был опыт. Каору и его мать не упускали возможности поиздеваться над ним, но всегда физически, а не словами.       Единственный разговор между Каору и Хару произошёл в детстве, в тот день, когда они впервые встретились, и повторять его не хотелось.       Быстро поев, Каору поспешил в свою комнату, чтобы не видеть эту рожу с тошнотворными красноватыми глазами, предварительно забросив ему в спальню свою тетрадь с невыполненной практической работой.       Хару, закончив уборку кухни и вымыв после всех посуду, вернулся в свою комнату. Он почти споткнулся о тетрадь, лежащую на полу. «Опять…» — Парень тихо вздохнул.       Хару не был удивлён, в этом доме он был мальчиком на побегушках, а домашние задания Каору автоматически становились его заботой. Он поднял тетрадь, бросил её на стол и лёг на кровать, пытаясь расслабиться.       Он мог бы отказаться, но знал: рыжий псих бы на нём живого места не оставил. В голове всегда мешались раздражение и чувство вины. Вероятно, именно чувство вины было одной из главных причин, почему он позволял с собой так обращаться.       За эти двенадцать лет он успел винить себя за всё: за то, что родился, за то, что остался один, когда умерла мать, за то, что своим существованием навредил семье Каору. Он ненавидел в этом доме всё. Кроме причины всех своих синяков — Каору.       Он был для него всем: и мучителем, и единственным желанием. Хару долго пытался придумать оправдание своим чувствам, но не выходило. Его тянуло к Каору с детства. Рыжеволосый голубоглазый мальчик был единственным светлым пятном во всём мраке, частью которого он сам стал. Солнцем, вокруг которого вращалось всё.       Каору улыбался всем, кроме него.       Хару поморщился, отгоняя мысли. Ему нельзя было о нём думать. Он поднялся с кровати, открыл не свою тетрадь и выполнял задание по химии до ночи. Каору уже давно спал. Тетрадь он отдал ему утром, по пути из дома.       По идиотскому решению отца, Каору был вынужден видеть Хару не только дома, но и в школе. Они были одногодками, 18 лет, оба в двенадцатом классе, но в параллельных.       В школу они шли одной дорогой, но по разные стороны: Каору, по пешеходной части, а второй, вдоль набережной. Хару всегда шёл, глядя на воду, куда угодно, только не на Каору. Это раздражало. Годы идут, вид один и тот же. Сколько можно пялиться туда из раза в раз?       Ближе к школе варианты пути сокращались, и им приходилось идти рядом. Как и сегодня. Хару отметил, что его несчастье сегодня в хорошем настроении, что бывало нечасто.       Каору с удовольствием проспал лицом в парту первые два урока, а на третьем не выдержал и, не дождавшись перемены, пошёл за кофе.       По пути в кафетерий было тихо: все ученики сидели в классах. Возвращаясь обратно, он услышал шум из раздевалки. Этот звук он заметил ещё, когда шёл за кофе, но тогда не придал значения. Сейчас стало куда громче, интерес перевесил лень, и он зашёл внутрь.       Меньше всего он ожидал увидеть там Хару. Каору считал его занудой, правильным до мозга костей, не из тех, кто прогуливает уроки. Он не успел начать свою саркастическую речь, как перед глазами пронёсся чей-то кулак и врезался в лицо Хару.       Каору инстинктивно дёрнулся назад, и тогда остальные двое его заметили. Этого парня он уже пару раз видел и слышал о нём. Если в школе и был кто-то более отбитый, чем он сам, то это Шинсо.       Каору придал лицу нейтральное выражение и даже выдавил улыбку:       — Эй, парень, полегче. В чём проблема?       Было ли ему дело до того, что это отродье избивают? Вообще нет. Но больше, чем он ненавидел Хару, Каору ненавидел только одно: когда его игрушки забирают.       Шинсо повернулся к нему, потирая кулак:       — Свали. Ты тут каким боком?       Каору вздохнул, слегка покачивая стакан с кофе в руке. Драться сейчас не было ни малейшего желания, а проливать кофе, тем более. Жуть как спать хотелось.       — Мой брат — моя проблема. Так в чём дело?       Хару, прижимая руку к синяку на скуле, перевёл взгляд на Каору, едва сдержав смех. Рыжий псих определённо внутри себя хотел откусить язык за такое наименование.       Шинсо явно не собирался ничего объяснять. Он повернулся к Хару, уже готовый снова врезать ему, но Каору был быстрее: схватил Хару за запястье, оттолкнул за спину и всучил ему свой стакан с кофе. По взгляду было понятно: если разольёт, получит вдобавок по роже, но уже от Каору.       Пыл Шинсо явно поубавился. Рыжеволосый придурок был на голову выше и его, и Хару, к тому же славился тем, что постоянно лез в драки и всегда выходил сухим из воды, будучи любимчиком школы.       Шинсо бросил на Хару взгляд, будто намекая, что с ним ещё не покончено, и ушёл.       Каору раздражённо закатил глаза, повернулся к Хару, забирая у него стаканчик, и толкнул того к окну, вжав в подоконник.       — Ну? Во что ты вляпался?       У Хару перехватило дыхание, когда он услышал, как голос брата наконец-то был обращён к нему. Он был слишком близко.       — Я…       У него в голове всё перемешалось. Стало жарко ниже живота и слишком тесно в штанах. «Только не смотри вниз, не смотри вниз», — подумал он.       Каору и не смотрел. Он терял терпение, поскольку ни один, ни второй толком не ответил, что произошло, но Хару всё-таки заговорил.       — У него проблемы из-за меня.       Каору закатил глаза, отставил кофе на подоконник и взял Хару за воротник.       — Я тебя слишком часто по голове бил, или ты с рождения придурок? Сделай, что он хочет, и чтоб я вас больше вместе не видел.       У Хару почти закатились глаза, когда горячие пальцы Каору коснулись его шеи. Каждый раз, сглатывая, его кадык упирался прямо в них, вызывая едва заметную дрожь и обжигающий жар в его члене.       — Оба варианта.       Каору резко встряхнул его за воротник, дёрнув его лицо так близко, что Хару чувствовал его дыхание, и так же резко оттолкнул его к стеклу. Наконец-то Каору отошёл, чтобы сделать глоток кофе.       — Заметно. Ты меня услышал?       Хару кивнул, хотя скорее дёрнулся. Было ощущение, что вся его кровь прилила к паху, делая тесноту в штанах невыносимой. Он сложил руки на коленях, пытаясь сделать это менее заметным.       Как только Каору вышел, Хару подскочил с подоконника и быстро отошёл за самый дальний ряд шкафчиков, уперевшись лбом о холодную стену. Холодная поверхность слегка привела мысли в порядок.       Но тело всё ещё горело. Он с отвращением посмотрел вниз, дрожащими пальцами расстёгивая ширинку. Обхватив набухший член рукой, он резкими движениями пытался сбросить напряжение. Каждое движение отдавалось жгучей болью и сразу же, сладостной, оглушающей волной удовольствия и острой ненавистью к себе. За то, что он хочет его, за то, что желает человека, который ставит его не выше половой тряпки.       Хару закрыл рот рукой просто на всякий случай, плотно прижав ладонь. Он не боялся быть громким, этот рыжий садист научил его быть тихим как мышь в любом состоянии. Как только образ Каору появился перед глазами, его голубые, равнодушные глаза, его наглый, раздражённый голос, Хару всё-таки невольно издал глухой, задавленный стон. Воспоминание голоса обжигающим эхом отдалось в ушах, заставив его ускорить движение рукой, ещё резче, ещё сильнее, почти до онемения. Ему уже было насрать, достаточно ли он тихий, вероятно, уже нет. Точно не когда он кончил, захлёбываясь собственным стоном.       Ему стоило догадаться раньше, что не получится сдерживать свои эмоции вечно и рано или поздно это выплеснется во что-то ужасное.