по ту сторону

DARE — sayfalse, TRXVELER, DJ ALIM

      Жизнь Тэхёна была выстроена, словно безупречная музыкальная фраза — с ясным ритмом и гармоничным звучанием. Ему было за что благодарить судьбу: надежный тыл в лице прекрасных родителей, карьера, которая являлась не просто работой, а воплощением мечты, новенький автомобиль и частые командировки, больше похожие на лакшери-круиз по самым живописным уголкам страны. Но главной, самой ценной нотой в этой симфонии благополучия была его квартира. Не просто квадратные метры, а место силы и покоя, порог, за которым его всегда ждало тепло.       Олицетворением этого тепла был человек, чья судьба переплелась с судьбой Тэхёна ещё на университетской скамье. Их накрыло с головой, как внезапный ливень в знойный день – стремительно, неотвратимо, ошеломляюще. Это не было тихой привязанностью, это был ураган, вырывающий с корнем все прежние устои. Роман развивался с такой кинематографической скоростью, что уже ко второму курсу они приняли решение съехаться.       Любовь, что жила в сердце, была слишком грандиозной для обычных слов. Она была сродни стихии — всеобъемлющей, безудержной, способной и возносить до небес, и сокрушать в прах. И Тэхён, чья душа не знала полутонов, не довольствовался скупыми речами. Для него язык чувств заключался в ином: в трепетном внимании к деталям, в свиданиях, что походили на отточенные шоу, где каждый жест, каждый звук и аромат были выверены до мелочей. Он мог неделями вынашивать замысел одного вечера, сплетая его из тысячи нежностей, словно ювелир, создающий уникальное украшение. Ничто не ускользало от его заботы — от выбора вина до последнего лепестка, украшавшего их путь. В его воображении уже жил тот самый, особенный вечер, финальным аккордом которого должно стать кольцо в дрожащих пальцах и вопрос, затаив дыхание перед которым стоит целая жизнь…       …Но, видимо, эта ослепительная фреска любви, которую он с таким тщанием создавал все эти годы, была нужна и видна лишь ему одному. Он был и художником, и зрителем в пустом зале, где его бурные овации звучали в гробовой тишине.

***

      Каждая смена цифр на небольшом продолговатом экране отзывается в висках Тэхёна лихорадочным стуком, словно отсчитывая последние мгновения до долгожданного воссоединения. Воздух густ от аромата пионов – сладковатый, пудровый запах, поднимаясь от пышного букета в его руке, казалось, проникает в самое сердце, готовое вырваться из груди от волнения. Впервые за долгие годы ему подарили настоящую передышку — целых два месяца свободы. И хотя новость застала его еще в командировке, мысль сорваться на два дня раньше и возникнуть на пороге с сюрпризом, показалась ему уж очень заманчивой.       Когда двери наконец распахиваются на двадцатом этаже, Тэхён спешит к нужной квартире, вводит код и проходит внутрь, стараясь сильно не шуметь для сохранения интриги. С обманчивой медленностью он стягивает с ног кроссовки, сбрасывает с плеч пальто, и уже собирается водрузить его на вешалку, как вдруг застывает на месте, пронзаемый отчетливым, прерывистым выдохом, донесшимся из гостиной.       По губам ползёт усмешка, ведь фантазия любезно подкидывает образы любимого, отчаянно ласкающего себя в его отсутствие и, развернувшись к букету, оставленному на тумбочке с огромным зеркалом, Тэхён собирается крикнуть что-то вроде: “Я тоже скучал!”, но фраза комом встаёт в горле, а Тэхён вмиг застывает с протянутой рукой, вперившись взглядом в отражение их гостиной, где на огромном диване — этом немом свидетеле их страсти, тысяч смешных историй и откровенных разговоров под утро, — лежит его любимый. С раздвинутыми ногами. А между них, рьяно, животно двигая бедрами, кто-то чужой. Незнакомый мужчина, чья тень на стене кажется самым уродливым монстром, каких Тэхён когда-либо видел в ужасах.       Идиллическая картина свидания, что секунду назад сияла в его сознании, сменяется немым, отвратительным кино, в котором он становится лишним зрителем.       Мир рушится.       Тот, чей смех для него был музыкой, теперь прижат к незнакомым губам. Руки, те самые руки, что так нежно гладили волосы Тэхёна, теперь с жадностью впивались в чужую спину.       Зрачки расширяются, вбирая в себя эту картину предательства, что чернотой расплывается, отравляя все светлые воспоминания. Время будто останавливается: сначала – ледяная волна, сковывающая каждый мускул, потом – адский огонь, выжигающий изнутри. Тэхён не кричит. Крик застревает где-то в горле, превращаясь в ком бессильной ярости. Кулак, сжатый до хруста в костяшках, обрушивается на холодную поверхность зеркала, разнося по квартире сухой, хрустальный звон, и паутина трещин расползается с невероятной скоростью, искажая, дробля проклятую сцену на тысячи осколков.       Острая, как само лезвие, боль, прожигает руку, но Тэхён не обращает на неё никакого внимания, слыша лишь треск собственного разбивающегося сердца.       Капля.       Ещё одна.       По стеклу, словно безмолвное напоминание о том, что это не сон, стекают капли крови, иронично украшая собой лепестки белых пионов. Абсурдный, пронзительный контраст: невинная белизна и алая кровь, словно роспись позора, клеймо тому, кому предназначался этот букет.       Сдавленный вскрик раздаётся из гостиной, слышатся копошение и поспешные шаги, но Тэхён не смотрит. Он вообще находится не здесь, мысленно умоляя реальность не быть такой суровой, дать ему возможность поставить жизнь на паузу и отмотать всё назад, чтобы никогда не видеть этого человека, не любить его, не класть всю душу к его ногам, на которой он так нахально потоптался.       — Тэхён! — лицо, секунду назад разгорячённое страстью, становится восковым от ужаса. Широко распахнутые глаза мечутся от искажённого яростью лица Тэхёна до разбитого зеркала и окровавленных пионов под ним. — Пожалуйста, Тэхён, выслушай, — шёпот, пропитанный осознанием непоправимого.       Медленно разжимая окровавленную ладонь, Тэхён чувствует, как осколки впиваются в кожу, но эта боль кажется такой ничтожной по сравнению с тем, что сейчас творится у него внутри. Он поднимает голову, остекленевшим, абсолютно пустым взглядом скользит по бледному лицу того, кого он ещё совсем недавно называл своим счастьем, а затем по смуглому парню, который жмётся в стороне, отчаянно пытаясь стать невидимкой.       — Вон, — голос Тэхёна сиплый, надломленный. В этом одном слове не было ни ярости, ни истерики — лишь ледяное, бездонное презрение, — Убирайся, Дохён, — выплёвывает чуть громче, пресекая жестом руки попытку парня сделать шаг вперёд.       — Тэхён, я… Прости…       — Я сказал, вон, — повторяет, стараясь не повышать тон, хотя всё тело клокочет отрицательными эмоциями, отравляющими саму душу. Тэхён переводит взгляд на пионы, будто в них заключено спасение. Не желает больше ни секунды смотреть в эти лживые глаза, — Исчезни из моей жизни.       Не двигается, кажется, даже не может сделать вдох, пока они, лихорадочно хватая первые попавшиеся вещи, проскакивают мимо него к выходу. Дверь захлопывается с таким оглушающим щелчком, что эхо разносится по квартире ещё какое-то время, выступая окончательной точкой. Завершающей клавишей их симфонии.       И только в этот момент будто срабатывает переключатель. Ноги Тэхёна подкашиваются, он падает на колени прямо посреди прихожей, в нескольких сантиметрах от осыпающихся осколков. Сначала это просто судорожные вздохи, попытка вдохнуть воздух полной грудью, который вдруг становится самым настоящим жидким огнём, а потом из груди вырывается хриплый, протяжный вой.       Слёзы жгучими ручьями стекают по щекам, пока он снова и снова бьёт кулаком по полу, прямо в осколки, не чувствуя новой боли. Изо рта льются проклятья в сторону некогда дорогого сердцу Дохёна, а первую их встречу хочется стереть из биографии волшебным ластиком, выторговав тот взамен на гниющую в тоске душу.       Содрогается в рыданиях Тэхён долго, теряя счёт времени, пока в горле не встаёт ком, а глаза не опухают. Он сидит в осколках своего лучистого прошлого и пытается из них собрать, склеить себя самого заново, но понимает, что это уже невозможно. С ним верным другом остаётся только холод и звенящая тишина, в которой отныне ему предстоит жить.

***

      Чонгук медленно проводит пальцами по холодной поверхности зеркальной рамы и ловит взгляды своих друзей в его тёмной глубине, голос нарочно опуская до загадочного шёпота, какой обычно используют, стараясь накалить обстановку перед страшной историей. Повсюду стоят тыквы с вырезанными причудливыми, где-то даже пугающими рожицами, и подсвечиваются изнутри небольшими искусственными огоньками. Отсутствие какого-либо света делает атмосферу жутковатой, а это именно то, что нужно в хэллоуинский вечер.       — Думаете, это просто детская страшилка? «Скажи его имя трижды, и он придёт»? — усмехается Чонгук, взявший на себя ответственную роль рассказчика. Он меряет шагами комнату и ждёт, пока вся его компания из пяти друзей усядется в импровизированный круг «призыва», встаёт в центр и, коротко усмехнувшись уголком губ, начинает свой рассказ:       «Это история о Зеркальщике.       Его звали Элиас Вандерлиш – он был не просто стеклодувом, а гениальным мастером, одержимым идеей совершенства. Он верил, что наш мир — лишь бледное подобие чего-то настоящего, и решил создать портал в мир идеальный, чистый, безмятежный. Целых семь лет он трудился над одним-единственным зеркалом: вплавлял в серебро лунный свет, в раму добавлял осколки самого тёмного обсидиана, а над формой работал бесчисленное количество часов, чтобы поглощать любую фальшивую суету нашего мира, так как был убеждён, что создаёт дверь в Рай.       И в ночь, когда работа была завершена, он зажёг перед ним семь свечей, посмотрел вглубь… и ахнул от восторга. Он увидел там не своё отражение, а другого себя — улыбающегося, спокойного, с сияющими глазами. Это был он, но очищенный. Идеальный. «Войди, — прошептало отражение, и его губы повторили те же слова. — Ступи в свой настоящий дом». Элиас, опьянённый видением, шагнул вперёд и в мгновение ока растворился в стекле. Зеркало поглотило его, словно чёрная дыра: также быстро и безвозвратно.       А на следующее утро Элиаса нашли в мастерской мёртвым, с застывшей на лице маской блаженной улыбки.       С тех пор зеркало переходило из рук в руки и каждый, кто слишком долго в него смотрелся, начинал замечать странности. Сначала — отражение моргнёт, когда ты этого не делал, улыбнётся на секунду позже, а то и вовсе замрёт, хотя человека напротив нет. Потом — больше. Оно начинает жить своей жизнью и шептать, когда ты молчишь. И конечным этапом тебе предлагается выбор.       Идеальная картинка совершенного тебя, такого безупречного, которого так не хватает. Того, у кого нет страхов, сомнений, боли. Шепчет: «Войди. Стань совершенным. Оставь всё лишнее по ту сторону».       Но Зеркальщик — это не Элиас. Мастер давно стал частью того мира, который создал. Зеркальщик — это сама сущность того идеального, но бездушного мира. Он не просто показывает тебе двойника, а предлагает сделку. Он забирает твои «несовершенства» — твои страхи, слёзы, самые тяжёлые воспоминания, но взамен оставляет тебя… пустым. Улыбающейся, спокойной, идеальной оболочкой, как Элиас на полу своей мастерской.       Говорят, он не всегда приходит, когда его зовут. Он приходит, когда есть что забирать – наши же мечты о том, чтобы стать кем-то другим, наши комплексы, страхи, боль и разочарование».       Победным взглядом Чонгук обводит бледные лица друзей, застывших в ожидании, а сам ставит жирную точку, решая, что достаточно нафантазировал и пора начинать саму процедуру призыва:       «Так что будьте осторожны, когда будете звать его. Потому что, глядя в ту глубину, вы должны быть на сто процентов уверены, что хотите остаться тем, кто вы есть. Или он с радостью освободит вас от самих себя.» Наступает затяжная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном и едва слышными голосами с улицы. Чонгук ощущает триумф, пока все присутствующие синхронно сглатывают, сражённые историей.       — Отлично, Чонгук! Напугал до мурашек! — Хоси первым нарушает напряжённую атмосферу, с широкой улыбкой шутливо толкая рассказчика в плечо. — Но хватит страшилок, становись перед зеркалом.       Атмосфера вмиг сменяется показной бравадой — ещё год назад в ходе жеребьевки было решено, что Чонгук, как инициатор, должен произнести заклинание. Его подталкивают к небольшому зеркалу, которое Майк стащил у своей старшей сестры, и в ожидании замирают, пока сам Чонгук повинуется с ухмылкой, всё ещё играя роль.       — Ладно, ладно, смотрите и учитесь, — провозглашает он, сев прямо перед тёмной гладью стекла.       Друзья группируются позади зеркала, чтобы самим не отражаться, и многоголосо торопят Чонгука, не скрывая своего азарта.       — Ну же, произноси! — громче всех кричит Юнги.       Чонгук делает глубокий вдох, ловит в зеркале собственный взгляд и с наигранной таинственностью шепчет:       — Зеркальщик, явись ко мне…       Свечи горят ровно, ветер за окном продолжает свой монотонный вой, и только редкие вздохи взволнованных друзей нарушают общую атмосферу спокойствия. В замершей позе Чонгука, в его широко открытых глазах, только комичная театральность, а медленно расползающаяся по губам улыбка даёт понять, что всё это не больше, чем отлично продуманная история.       Тишину разрывает всеобщий взрыв смеха.       — И это всё? — фыркает Джин, вытирая мнимую слезу. — И это тот самый ужас, что заберёт наши души?       — Я чуть не поверил! — хохочет Чимин. — Отлично разыграл, просто великолепно!       Чонгук сам смеётся, кажется, даже громче остальных, и поднимает глаза на друзей, разводя руками.       — Видите? Просто история. Никакого Зеркальщика не сущ…       Не закончив мысль, Чонгук хмурится, обводя взглядом резко изменившиеся лица друзей, вставших за спиной. Те, словно живые статуи, застывают с округлившимися глазами.       Отражение всё там же.       Но не повторяет его движений.       И на лице — на лице его двойника — неестественно широкая улыбка,обнажающая беззвучный хохот, и глаза-пустоты, сияющие бездушным весельем. Оно преувеличенно ярко подмигивает ему, в то время как собственные глаза, теряя чёткость зрения, закатываются, отдаваясь во власть тьмы, а тело, ещё секунду назад послушное, в один миг становится ватным, бесформенным и словно чужим.       Глухой звук падения отражается от стен и по-настоящему глушит всех присутствующих.       Леденящий ужас, сковывающий Чонгука, вырывается на свободу и хлещет по всем его друзьям, мечущимся от бездыханного тела на полу к зеркалу, в котором теперь отражается лишь пустая комната и их собственные, искажённые страхом лица.       — Что мы наделали... — одними губами шепчет Хоси, и в его голосе читается не просто паника, а осознание того, что они пересекли запретную черту.       Попытки докричаться, дозваться Чонгука не венчаются успехом: тело безжизненное, дыхание вовсе отсутствует. Липкий ужас повисает в воздухе, словно густой туман, пробирающийся под кожу. Реальность бьёт по голове тяжёлым обухом: они его вызвали.       И он действительно пришёл.

***

      Его сознание не угасает. Оно... переключается.       Одна секунда — резкая боль в висках, темнота, отдалённый звук собственного падения. И вот он уже открывает глаза в другом месте. Вернее, там же, но изнутри. В той самой холодной, серебристой глубине, о которой рассказывал так легкомысленно и бесстрашно.       Всё, словно через огромный мыльный пузырь: бледные, искаженные паникой лица друзей, Хоси, склонившийся над его собственным телом, приглушенные, доносящиеся будто из-под воды, отчаянные крики.       «Вставай! Это не смешно!»       «Он не дышит!»       Чонгук здесь, но его нет рядом с друзьями. Он думает, чувствует, осознает, но его физическая оболочка лежит там, абсолютно безвольная. Хочется крикнуть “я здесь, я с вами!", но попытки издать хоть звук заканчиваются провальной тишиной.       У него нет голоса.       Не удаётся даже постучать по стеклу – рука проходит сквозь, словно фантом, испаряясь сразу же при прикосновении.       У него нет тела.       Он — лишь пара глаз, прикованных к миру, который только что покинул.       Зеркальщик забирает не твои страхи, а тебя. Твое сознание, душу, тело. Дверь в идеальный мир оказывается клеткой, а он становится пленником в собственноручно придуманном зеркальном аду, вынужденным наблюдать, как его друзья пытаются оживить пустую скорлупу, пока настоящий он смотрит на них из безмолвной глубины, не в силах даже попрощаться.

***

      Следующие дни растворяются в густой, липкой мареве, где нет ни времени, ни света. Боль от порезанной руки ощущается ничтожной царапиной по сравнению с той зияющей раной, что разверзлась в груди. Она не просто ноет — она живёт своей собственной жизнью, выедая изнутри.       Тэхён больше не плачет.       Слезы кажутся ему слишком простым способом выхода эмоций, когда внутри выгоревшая ярость, оставившая после себя лишь горстку пепла и всепоглощающую, оглушающую пустоту.       Лёжа на том самом диване, на котором оборвалось его безупречное прошлое, он смотрит в потолок, пытаясь понять, где же та грань, после которой жизнь раскололась надвое. Мысли, словно обезумевшие птицы, бьются о стены черепа, снова и снова возвращая к тому, свидетелем чего пришлось стать.       Рефлексия становится проклятием.       Выворачивая наизнанку каждую их улыбку, каждое ласковое слово, каждый подаренный цветок, он задаётся миллионами вопросов по типу: «Это было уже тогда? А в тот день, когда он опоздал на ужин? А когда отворачивался, чтобы проверить телефон?»       Воспоминания, бывшие когда-то драгоценными алмазами, теперь превращаются в осколки битого стекла, которыми он режет собственную душу. Он ищет трещины, признаки, предчувствия — и находит их повсюду, возводя себя же в статус слепого, наивного дурака, который танцевал на краю пропасти, не подозревая о ее существовании.       А потом наступает апатия.       Нечто тяжелое, словно его заживо замуровывают в бетон. Он перестаёт отвечать на звонки, выходить из дома, с трудом запихивает в себя еду, совершенно не чувствуя вкуса. Мир, и внешний, и его собственный, теряет краски и смысл. Всё превращается в прах. Его существование сужается до размеров этой проклятой квартиры, наполненной призраками прошлого. Самым страшным из них становится его собственный — тот, кем он был до этого: любящим, счастливым, верящим. Этот призрак с укором смотрит на него из каждого уголка.       Но самая пронзительная мука таится в зеркалах.Тэхён не может видеть своего отражения.       Первое, что он делает, когда приходит в себя — закрывает плотной тканью окровавленное зеркало в прихожей, но этого оказывается недостаточно. Вскоре он завешивает зеркало в ванной, затем — глянцевую дверцу шкафа, но даже экран выключенного телефона, в котором угадывались его собственные черты, вызывает приступ тошноты. Это не просто боязнь увидеть свое изможденное за несколько дней лицо. Нет. Зеркало становится для него неким порталом в тот самый вечер. Глядя на любую отражающую поверхность, Тэхён снова и снова видит не себя, а отражение гостиной, искаженное наслаждением лицо любимого, толчки чужих бедер, этот уродливый, животный танец, осквернивший самое святое в его жизни.       Его собственное отражение становится невыносимым, потому что в нем свидетель. Униженный, оскорбленный, разбитый. Тэхён ненавидит того человека в зеркале — такого слепого, такого глупого, так легко отдавшего свое сердце на растерзание. Всякий раз, когда он невольно ловит свой взгляд в оконном стекле или в блестящей поверхности чайника, по телу пробегает судорога, сердце сжимается до размеров ледяного кома, а в ушах раздаётся тот самый прерывистый выдох, обернувшийся предсмертным хрипом его веры.       Теперь его существование — дом с завешенными зеркалами, тело, которое становится чужим, и душа, где от великой любви – лишь фантомный шрам, саднящий и нескончаемый, как тишина, что теперь правит в его опустевшем мире.       Дни слипаются в бесформенную массу, а один из них выдаётся особенно густым и тягучим, будто воздух в квартире превращается в патоку. Тэхён вновь лежит в гостиной, уставившись в узор на потолке, как вдруг его слух, отточенный тишиной и страданием, улавливает нечто иное.       Не шепот, нет.       Это больше похоже на тихий, отчаянный скребок, словно кто-то пытается привлечь внимание, царапая затвердевшую поверхность ногтями. Звук доносится из прихожей, оттуда, где на стене, как незаживающая рана, висит разбитое зеркало, прикрытое когда-то чёрной тканью, теперь сползшей на угол и обнажающей осколки.       Тэхён замирает, пытаясь не дышать. Сердце колотится, явно намереваясь пробить грудную клетку, ведь он неделями избегал даже взгляда в ту сторону, а теперь этот навязчивый звук манит его, тянет невидимой нитью, пробуждая не только страх, но и проклятое любопытство.       Он поднимается, движется к прихожей и, остановившись перед зеркалом, медленно поднимает взгляд. Зеркало, разбитое его же кулаком, дробит изображение на несколько частей и в каждом из этих осколков, в каждой ячейке паутины трещин, заточен незнакомец.       Юноша.       С лицом, которое должно было быть прекрасным, а сейчас искаженное паникой, с большими, тёмными глазами, широко распахнутыми от ужаса и наполненными безмолвной мольбой. В одном осколке видна лишь ладонь, прижатая к стеклу изнутри, пальцы которой судорожно царапают невидимую преграду. В другом — губы, беззвучно кричащие одно и то же слово, которое Тэхён не может разобрать. В третьем — идеальная линия скул, прочерченная кровавой царапиной, будто его пытались разбить вдребезги вместе с зеркалом.       Он словно бы повсюду и нигде, пойманный в ледяной капкан трещин, и все раздробленные версии в унисон взывают о помощи, глядя на Тэхёна — на того, кто, сам того не ведая, возможно, становится его единственным зрителем в мире живых, но, что выбивает из колеи окончательно — это осознание, что перед ним не призрак и не порождение больного разума, а окно в чужое заточение, и скребущийся в нём незнакомец с глазами оленя, попавшего в капкан, является кошмаром, в котором чужая боль оказывается зеркальным отражением его собственной.