В львиной шкуре Василиск

      Ужин у Батильды Бэгшот подходил к той стадии, которую Салазар Слизерин — ныне запертый в теле восемнадцатилетнего Альбуса Дамблдора — ненавидел больше всего. Стадия «пламенных манифестов».       Геллерт Гриндевальд, чей острый профиль в неверном свете свечей казался высеченным из бледного камня, уже добрых полчаса рассуждал о «неизбежности великого сдвига». Его голос, гибкий и проникающий под кожу, вибрировал от энтузиазма, который Салазар находил излишне шумным. Батильда, добрая душа, слушала племянника с нескрываемым обожанием, подкладывая ему лучшие куски пирога, в то время как Альбус едва притронулся к своей порции. Еда казалась ему пеплом. Он чувствовал тяжесть в груди — не от пищи, а от осознания той пропасти, что лежала между ним и этим юношей.       — Ты только представь, Альбус! — Геллерт резко подался вперед, едва не опрокинув бокал с домашним вином. Его глаза горели тем самым огнем, который когда-то сжигал города. — Весь этот скрытый потенциал. Миллионы магов, живущих в страхе перед кучкой неотесанных фермеров с вилами. Статут о секретности — это не щит, это саван, которым мы сами себя накрыли! Мы должны сорвать его. Мы должны показать им свет истинного величия. Ради их же блага, разумеется. Чтобы они перестали грызть друг друга в своих мелочных войнах и признали власть тех, кто способен обуздать стихию.       Салазар медленно опустил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в наступившей тишине как щелчок взводимого арбалета. Он почувствовал, как пальцы немеют от желания сжать палочку, но заставил себя расслабить кисть. Насилие сейчас ничего не решит.       — «Ради общего блага», — эхом отозвался он. Голос Альбуса, обычно мягкий и певучий, сейчас звучал сухо, с непривычными низкими обертонами, выдававшими в нем человека гораздо старше. — Знаешь, Геллерт, за тысячу лет, — он осекся, вовремя поправившись, встретившись взглядом с Батильдой, — за века истории эта фраза служила оправданием для такого количества пепелищ, что ими можно было бы засыпать весь Ла-Манш. Ты говоришь о свете, но я вижу только пожар.       Гриндевальд прищурился, его золотистые волосы качнулись. В его взгляде мелькнуло разочарование, смешанное с вызовом.       — Смерть — это лишь переход, а личные потери — пыль на весах истории.       Салазар почувствовал, как внутри зашевелилась старая, холодная ярость — та самая, что заставляла его когда-то возводить стены Хогвартса, когда весь остальной мир хотел только разрушать. Он вспомнил Аберфорта, чьи глаза опухли от слез, и Ариану, чье присутствие в собственном доме ощущалось как тиканье часового механизма на пороховой бочке. Эти люди не были «пылью». Они были его ответственностью теперь.       — Идеи не едят, Геллерт, — тихо сказал Салазар, отодвигая тарелку. Желудок свело от отвращения к этим пустым словам. — И идеи не лечат обскуров. Твои планы по переустройству мира полны огня, но они не купят Ариане лекарств. Они не залатают крышу нашего дома и не наполнят погреб на зиму. Пока ты мечтаешь о тронах, я думаю о том, как выжить семье, у которой в сейфе Гринготтса гуляет ветер и плетут паутины пауки.       Батильда неловко кашлянула, чувствуя, как атмосфера за столом накалилась до предела. Она смотрела на них с беспокойством матери, видящей, как два её птенца готовы клюнуть друг друга насмерть.       — Ну что вы, мальчики, — пролепетала она. — Альбус, дорогой, ты просто переутомился...       — Нет, Батильда, я прозрел, — Салазар поднялся. Его рост, высокий даже для Дамблдоров, в этот момент казался подавляющим. Тень от его фигуры накрыла стол. — Геллерт, ты ищешь соратника для завоевания мира. Но мне сейчас нужен не генерал в походе, а стабильность для семьи. Обед был превосходен, но мне пора. У меня есть обязанности, которые не ждут окончания твоих речей.       Он вышел из дома, не дожидаясь ответа. Холодный вечерний воздух Годриковой Лощины ударил в лицо, принося запах мокрой земли и костра. Салазар шел по темной улице, и каждый его шаг был тяжелым. «Партия» с Гриндевальдом закончена, но он вновь пойдет на приступ. Геллерт был интересным собеседником, возможно, самым ярким умом этого столетия, но он был разрушителем. А Салазар, несмотря на всю свою репутацию «темного мага», всегда был строителем.       Дома его встретил Аберфорт. Брат сидел в гостиной, чистя старые ботинки. На его лице застыло выражение привычного упрямства, но в глазах плескалась усталость. Салазар остановился посреди комнаты. Он посмотрел на родственника его нового тела — грубоватого, честного, сломленного горем юношу, который был готов пожертвовать собой ради сестры, но не знал, как это сделать. В этом мальчике было больше благородства, чем во всех чистокровных родах вместе взятых.       — Аберфорт, слушай меня внимательно, — голос Салазара заставил брата вздрогнуть и выпустить ботинок из рук. В этом голосе не было привычной мягкости Альбуса, только холодная сталь, закаленная в боях тысячелетней давности. — Первого сентября ты возвращаешься в Хогвартс. Ты закончишь пятый курс и получишь диплом.       — Ты с ума сошел?! — вскочил Аберфорт, лицо его покраснело от возмущения. — У нас на это нет ни кната! Кто будет ухаживать за сестрой?! Ты хочешь оставить её одну? После всего, что было?       Салазар сделал шаг вперед, и Аберфорт невольно отступил. Магия Альбуса, обычно светлая и искрящаяся, сейчас заполнила комнату тяжелым, плотным туманом, пахнущим озоном и древним камнем. Воздух стал вязким, трудно было вдохнуть. «Я — не Альбус,» — хотел сказать Салазар, но вовремя прикусил язык. Правда сейчас разрушит всё.       — Ты уйдешь в школу, потому что это единственный шанс для нашей семьи иметь официальную опору. Я остаюсь здесь. И я клянусь тебе магией этого дома: пока ты учишься, с Арианой не случится ничего, чего я не смог бы предотвратить.       Он протянул руку. Между пальцами вспыхнула искра, не золотистая, как у Альбуса, а зеленоватая, змеиная. Она потянулась к Аберфорту, обвила его запястье слабой, но ощутимо горячей нитью — спонтанный магический контракт, подкрепленный волей Основателя. Аберфорт ахнул, почувствовав, как магия впивается в кожу, подписывая договор кровью и судьбой.       — Я найду деньги. Я найму помощь. Я найду способ. Ты просто делай свою часть работы — выучись, чтобы стать еще одной опорой нашей семьи. Это ультиматум, брат. Больше мы к этому вопросу не возвращаемся.       Аберфорт смотрел на него, широко открыв глаза. Он впервые видел в брате такую силу — не академическую, не ту, что хвалили учителя, а первобытную, властную. От неё веяло опасностью, но именно эта опасность давала надежду.       — Хорошо, — выдохнул он, растирая запястье, где еще чувствовалось жжение. — Но если...       — Никаких «если», — отрезал Салазар, и туман в комнате рассеялся. — Иди спать. Завтра нам обоим предстоит много работы.