В львиной шкуре Василиск

      Весна 1900 года пришла в Годрикову Лощину с запахом цветущей яблони и нескончаемым потоком писем из континентальной Европы. Салазар проводил свои дни в странном оцепенении, которое сторонний наблюдатель мог бы принять за меланхолию, но на самом деле это была фаза глубочайшей концентрации.       Он почти не покидал дом. Каждое утро начиналось с того, что он варил сложные питательные зелья, рецепты которых он восстанавливал по памяти, заменяя исчезнувшие ингредиенты их современными аналогами. Он обнаружил, что современная травология стала гораздо богаче на виды, но потеряла в понимании магической сути растений.       Ариана стала его главным проектом. Салазар подходил к её лечению не как целитель, пытающийся «исцелить» неизлечимое, а как инженер, стабилизирующий аварийный реактор. Он не пытался убрать Обскур — это было бы равносильно попытке вырвать сердце, не убив владельца. Вместо этого он работал над его сдерживанием.       Каждый день он проводил у её кровати, нанося новые рунические цепочки на стены, скрытые под обоями. Он использовал свою кровь, смешанную с отваром жимолости и пеплом феникса (замененным на пепел драконьего яйца, который пришлось добывать нелегальными окольными путями через Лютный переулок), чтобы создать буферную зону. Ариана стала спокойнее.       Взрывы магии не исчезли, но они стали локализованными, гаснущими внутри защитного контура комнаты. Девочка начала реагировать на его голос, её взгляд иногда фокусировался на лице брата, узнавая в нем не врага, а опору. Салазар видел, как медленно, мучительно медленно, хаос в её глазах уступает место подобию порядка. Это была победа, купленная ценой его сил и здоровья, но она того стоила.       Однако тишина его затворничества постоянно нарушалась Геллертом Гриндевальдом. Письма от юного австрийца приходили дважды в неделю. Они были написаны на дорогом пергаменте, летящим, агрессивным почерком, и каждое из них было пропитано тем самым пафосом, который Салазар находил столь утомительным.       «Мой дорогой Альбус! — писал Геллерт из Вены. — Ты не представляешь, какой здесь подъем! Дурмстранг дал мне базу, но только теперь, путешествуя, я вижу истинную картину. Магическая Европа — это спящий великан, которого нужно лишь слегка уколоть, чтобы он проснулся. Я встретил Катерину Розье, у её семьи потрясающие связи в Министерстве Франции. Мы обсуждаем возможность создания тайного совета, который будет координировать действия магов вне контроля официальных структур. Это наше время, Альбус! Почему ты молчишь? Твои знания в алхимии могли бы стать фундаментом для нашей новой экономики!»       Салазар читал это, сидя в кресле у камина. Он видел, как Геллерт мечется по Европе, словно искра в стогу сена.       — Глупый мальчишка, — негромко произнес Салазар, бросая письмо в огонь. Бумага свернулась в черный комок. — Он хочет построить империю на энтузиазме и лозунгах. Он не понимает, что любая структура, не имеющая корней в земле и традиции, рухнет при первом же серьезном шторме.       Его отношение к Гриндевальду изменилось. Если раньше он видел в нем потенциального ученика или хотя бы интересного оппонента, то теперь Геллерт казался ему опасным стихийным бедствием. Салазар не боялся его идей — он боялся того хаоса, который Гриндевальд мог принести в Британию. Для Слизерина Хогвартс и магическая Британия были его домом, его творением. И он не собирался позволять какому-то выскочке превращать этот дом в поле для политических экспериментов.       Салазар не отвечал Геллерту. Не видел смысла. Молчание было лучшим ответом фанатику.       Параллельно с этим Салазар вел переписку с Аберфортом. Брат писал из Хогвартса, и в его письмах сквозило недоверие, смешанное с робкой надеждой. Он спрашивал об Ариане, о том, не обижает ли её «Альбус». Салазар отвечал ему наставническим тоном, заставляя Аберфорта фокусироваться на учебе. «Твое дело — палочка и свиток. Мое дело — дом», — таков был лейтмотив его посланий.       К концу весны Салазар осознал, что его время в Годриковой Лощине подходит к концу. Он чувствовал, как замок — его Хогвартс — зовет его. Но это было не только мистическое призвание, но и холодный расчет. Чтобы по-настоящему влиять на будущее этого мира, ему нужно было занять позицию в центре системы. А центром магической Британии всегда был и будет Хогвартс, а не «Министерство Магии».       Тьфу, ну и придумали же — дать власть какому-то там выборному грязнокровке, не ведающему ни традиций, ни истинной магии!       Он начал изучать структуру Министерства магии, его департаменты и рычаги влияния. Он обнаружил, что современное магическое общество глубоко бюрократизировано.       — Они создали тысячи правил, чтобы скрыть отсутствие истинной силы, — размышлял он, анализируя «Кодекс поведения магов». — Они боятся каждого шороха. Статут о секретности превратился из меры безопасности в тюремную стену.       Его впечатления от общества 1899 года окончательно сформировались. Это было общество, застрявшее в переходном периоде. Они уже потеряли древнюю мощь, но еще не научились жить в мире технологий. Они были уязвимы. Магглы строили пулеметы и дредноуты, а маги спорили о длине мантий и толщине котлов. Салазар видел в этом предвестников катастрофы.       — Если я не возьму это под контроль, — сказал он однажды своему отражению в зеркале, — лет через сто от нашего мира не останется даже пепла. Гриндевальд сожжет его изнутри, а магглы раздавят снаружи. Если, конечно, не созреет еще один Темный Лорд, который окончательно развалит Магическую Британию.       Он начал готовиться к августу. Он тренировался изменять голос, манеры, походку. Он создавал образ «нового Альбуса» — мудрого, но отстраненного, человека, пережившего трагедию и обретшего новую глубину. Он слышал, что Армандо Диппет — человек мягкий и впечатлительный, и он легко примет эту перемену.       Но в глубине души Салазар чувствовал сомнения и предвкушение. Он возвращался в свой замок не как учитель, а как законный владелец, который намерен провести в своем доме генеральную уборку. И первым делом он собирался выяснить, какой именно «амбициозный разговор» вел настоящий Альбус с директором. Намеки в первом и последнем письме Диппета к Дамблдору были прозрачны, но непонятны для Салазара, не знавшего всей ситуации.       — Ну что же, — прошептал он. — Посмотрим, чему вы научились за тысячу лет моего отсутствия.       Боюсь, что ничему.