В ноябре тяжко. В ноябре без изменений.

Ноябрь — это когда за спиной слышны шаги, и кажется, будто это он. Но когда он действительно приходит, уже не хочется, чтобы это был он. Фу.  Холод проходит сквозь рёбра, будто в груди оставили слова, которые не договорили, или, может, никогда и не звучали. Но, разве можно обманом глушить боль?  Даня просыпается слишком рано, с тяжёлым чувством, будто уже всё упустил. Хотя какие там планы? Идёт медленно, почти неслышно, хотя знает, Мирослав не обернётся. Никогда. Тишина в комнате мягкая, как опьянение. Но все это, как необъяснимая тревога, дай волю, она будет сдирать с тебя кожу, вывернув все, не оставив даже сантиметра. Будет больно. Было.  Иногда Даня говорит что-то вслух — об игре, об ужине, о завтрашнем дне. Слова выходят робко, по чужому, и тонут в воздухе. «Ты слышал?» — спрашивает он про себя. Ответа нет. Только в движениях: как Мирослав надевает наушники, как ставит чашку на стол — чуть дальше, чем нужно. Непривычно, хотелось изначально обозвать, а потом добить вечер горьким: «Да что не так?!».  Не добил кстати, вечер прошел спокойно.  Даня хотел бы объяснить, что между ними происходит, но каждое объяснение превращается в упрёк, каждая попытка в относительную ловушку. «Ты опять молчишь» — «А ты опять всё усложняешь». Понял, можешь не продолжать в целом.  Мирослав не поднимает глаз. Он знает — в них всё написано. А Даня читает быстро, безжалостно точно. И если увидит, то поймёт всё. А он не хочет, чтобы его читали. Не сейчас. Да это глупо все, отвратительно и глупо.  Слишком много. Слишком стыдно. Слишком тихо. Слишком? Они живут на расстоянии вытянутой руки. Но все, что окружает, оно из стекла. Иначе нет объяснения, почему все в радиусе метра драматично ломается. Точно громко и с треском в груди.  Ирония в том, что ничего не случилось. Никакой драмы, ни измены, ни финальной сцены. Просто ноябрь. Осень? Омерзительно.  Просто тело, уставшее от напряжения. Просто сердце, которое бьётся в тишине. Просто Мирослав, который не умеет говорить. Просто Даня, который не может не чувствовать.  Он закрывает глаза под почти обжигающей водой в душе, надеется, что она смоет всё. Но даже сквозь шум и пар слышно, как за стеной щёлкает мышка Мирослава. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Даже ветер в заброшенном доме теплее. Даже сквозняк от кухни до спальни привычнее, чем вот «оно» все.  Скажи хоть что-нибудь. Даня думает, но не говорит. Знает, чем это закончится. Знает, что не исправить. Возвращается в комнату с мокрыми волосами, садится на кровать, делает вид, что читает. Мирослав не оборачивается.  В ноябре никто не оборачивается. В ноябре, они.. А! В ноябре их не существует.