Дуэт.

***

Концерт должен был стать триумфом. Их первый совместный хит, «Хрупкое равновесие», взлетел на вершины чартов, а их дуэт — меланхоличного, ранимого Тилла и невероятно одаренного, преданного Ивана — сводил с ума поклонников. Они были Инь и Янь, идеальное сочетание черного и серого. Тилл помнил каждую секунду того вечера с кристальной, болезненной четкостью. Запах раскаленного от софитов воздуха, смешанный с ароматом тысяч духов. Оглушительный рев толпы, выкрикивающей их имена. Он помнил, как улыбнулся Ивану, и тот ответил ему безмятежной, теплой улыбкой, которая делала его похожим на ангела, затерявшегося в адском пламени сцены. И тогда раздались хлопки. Сначала Тилл подумал, что это петарды. Глухие, сухие щелчки где-то в толпе. Но потом первый ряд ахнул и рухнул. Крики сменили музыку. На сцену, ломая барьеры, полезли люди в черном, с искаженными ненавистью лицами. Позже скажут, что это были религиозные фанатики, объявившие войну «безбожной музыке», развращающей молодежь. Но в тот момент для Тилла не было ни политики, ни идеологии. Был только животный, всепоглощающий страх. Он застыл, парализованный, глядя, как один из нападавших, молодой парень с безумными глазами, направил на него ствол пистолета. Мир замедлился до чудовищного, растянутого кадра. — Тилл! Это был голос Ивана. Резкий, полный нечеловеческой силы. И тогда что-то толкнуло Тилла с такой яростью, что он полетел на скользкий от конфетти пол. Он ударился затылком, и в глазах потемнело. Когда зрение вернулось, он увидел спину Ивана. Широкая, в белой, расшитой стразами куртке. Иван стоял над ним, закрывая его собой, как живой щит. Он грузно рухнул на него, руки крепко обняли Тилла, прижимая к своей груди. Раздался еще один хлопок. Один. Единственный. Тилл почувствовал, как все тело Ивана вздрогнуло. Но его объятия не ослабли. Напротив, он сжал Тилла еще крепче, словно боясь выпустить самое дорогое. — Всё в порядке, — прошептал Иван, и его голос был удивительно спокоен, хотя дыхание уже сбивалось. — Ты в безопасности. Только тогда Тилл почувствовал тепло. Горячее, липкое, растекающееся по его рубашке, прижатой к груди Ивана. Он отстранился, и его взгляду предстало алое пятно, быстро расползающееся по белоснежной ткани. Иван медленно, почти невесомо дышал, его руки скользнули с плеч Тилла. —Иван? — выдавил Тилл, и собственный голос показался ему чужим. Иван смотрел на него. Его темные глаза были полны не боли, а безмерной нежности и сожаления. Он попытался улыбнуться, но из уголка его рта вытекла тонкая струйка крови. —Нашу... песню... не допели... — прошептал он. И его тело обмякло, окончательно рухнув на окровавленный пол сцены. Голова упала на колени Тилла. Тилл, не помня себя, обхватил его, тряс, кричал его имя, но в ответ была лишь тишина, оглушительная, как тот самый выстрел. На его руки, на его лицо, на его душу легла липкая, алая краска, которая уже никогда не отмоется. Он умер у него на руках. Защищая его. Обняв его в последний раз.

***

После похорон мир для Тилла не изменился. Он стал хуже. Он стал прозрачным, ненастоящим. Гримерки, студии, его собственная квартира — все было залито одним и тем же безжизненным, серым светом. Именно тогда начались «сбои». Сначала это были просто ощущения. Крайним глазом он ловил движение в пустой комнате — будто кто-то только что прошел. Он чувствовал чье-то присутствие за спиной, тяжелый, невидимый взгляд, от которого холодела спина. По ночам ему казалось, что по его щеке ползет что-то холодное и мокрое — словно чья-то слеза. Он списывал все на стресс, на ПТСР. Психотерапевты выписывали ему таблетки, продюсер уговаривал взять паузу. Но Тилл не мог. Остановиться — значило остаться наедине с призраком. А музыка, хоть и стала для него пыткой, была хоть каким-то шумом, заглушавшим тишину, в которой таилось нечто. Однажды, спускаясь в подземку, он увидел его. В толпе, на противоположной платформе, стоял Иван. В той самой белой, окровавленной куртке. Он не был прозрачным или мистическим. Он выглядел абсолютно реальным. Он смотрел прямо на Тилла, его лицо было бледным, а глаза — двумя бездонными колодцами скорби. Тилл замер, сердце ушло в пятки. Он хотел крикнуть, броситься через рельсы, но в этот момент с оглушительным ревом влетел поезд, закрыв собой видение. Когда вагоны пронеслись, платформа напротив была пуста. С этого дня Иван стал появляться чаще. Он был пассажиром в той же машине метро, что и Тилл, отражался в темных окнах вагонов. Тилл видел его силуэт в переполненных лифтах, его лицо в толпе на улице. Он был везде, этот немой, неподвижный страж, всегда смотрящий на Тилла одним и тем же полным боли взглядом. Безумие начало медленно, но верно пускать корни. Тилл перестал спать. Он запирался в студии на сутках, пытаясь писать музыку, но единственной мелодией, которая приходила в голову, была их незаконченная песня. Он начинал играть ее и слышал тихий, потусторонственный голос, подхватывавший вторую партию. Голос, который звучал у него в голове. — Я знаю, что ты здесь, — шептал Тилл в темноту своей квартиры. — Покажись. В ответ из угла комнаты доносился тихий, печальный вздох. Воздух на мгновение становился ледяным.

***

Возвращение на сцену было адом. Продюсеры уговорили его выступить сольно. Стадион, десятки тысяч людей, выкрикивающих его имя. Но для Тилла они не существовали. Софиты били в глаза, и в их слепящем свете он увидел его. Иван стоял в самом центре сцены, на том самом месте, где он умер. Он был обращен к Тиллу, и в его руке, прижатой к груди, алела аккуратная рана от пули. Рана, сочащаяся темным, бордовым цветом, как распускающиеся цветы. Тилл замер. Музыкальная вступление уже звучало, но он не мог издать ни звука. Горло сжал невидимый спазм, тот самый, что был в ночь убийства. Он задыхался, хватая ртом воздух, глотая собственный страх. Зал замер в недоумении, а затем начал скандировать его имя, принимая панику за часть шоу. И тогда призрак поднял руку и медленно, с невыразимой грустью, покачав головой. И исчез. Воздух с шумом ворвался в легкие Тилла. Он провалил выступление. Его голос срывался, он забывал слова, его глаза были полы безумия. Пресса разразилась статьями: «Тилл сломлен», «Призрак партнера преследует певца». Но для Тилла это уже не имело значения. Грань между реальностью и кошмаром была уничтожена. Иван больше не был мимолетным видением. Он стал сожителем. Тилл видел его сидящим в кресле напротив во время ужина. Он чувствовал, как та же ледяная рука, что обнимала его в последний раз, теперь ложится на его плечо, когда он пытался заснуть. Он разговаривал с ним. — Почему ты не уходишь? — кричал Тилл, в ярости швыряя в пустой угол студии стакан. — Я же выжил! Оставь меня в покое! Призрак не отвечал. Он просто стоял и смотрел. Его молчание было страшнее любых слов. Однажды ночью, в полном изнеможении, Тилл сел за рояль. Его пальцы сами легли на клавиши, извлекая первые аккорды «Хрупкого равновесия». Он запел. Его голос был хриплым, надломленным. И тогда он услышал. Сначала тихо, словно эхо, а потом все громче. Второй голос. Чистый, высокий, тот самый, что был оборван выстрелом. Иван пел свою партию. Они пели дуэтом, как тогда, на роковой сцене. Слезы, солёные и горячие текли по лицу Тилла, но он не останавливался. Это был самый прекрасный и самый ужасный дуэт в его жизни. Когда песня закончилась, в комнате воцарилась тишина. И тогда он понял. Он понял, чего хочет призрак. Он медленно повернулся. Иван стоял прямо перед ним, так близко, что Тилл чувствовал ледяное сияние, исходящее от него. В его глазах не было ненависти. Только бесконечная тоска и... Мольба. «Мы не закончили, Тилл, — прозвучал голос в его сознании, тихий и безжалостный. — Нашу песню можно закончить только вместе». Тилл смотрел на призрак того, кого любил больше всего на свете и чью смерть не мог простить себе. И безумие наконец обрело совершенную, кристальную форму. Это была не месть. Это была просьба о воссоединении. Незаконченный реквием требовал своей последней ноты. С искаженной улыбкой, в которой смешались отчаяние и облегчение, Тилл кивнул. —Хорошо, — прошептал он. — Давай закончим. И его пальцы снова легли на клавиши, чтобы начать песню сначала. На этот раз — до самого конца.