Склянка

Артемий стоит в тёмном помещении: темнота настолько густая, что разобрать, где именно он сейчас находится, почти невозможно. Он поднимает голову вверх, чтобы разглядеть лампочку, свисающую с потолка и освещающую его, но наверху такая же глубокая чёрная пустота. А менху освещён. Резкий звук, такой же, что он часто слышал ночами в театре, просматривая пантомимы — включается прожектор, свет бьёт вперёд, на стол из металла в трёх шагах. Гаруспик подходит ближе и замечает, что перед ним не просто стол, а каталка — такие сейчас во всём городе буквально в паре мест лишь есть. На углу стоит что-то, склянка какая-то из тёмного стекла, небольшая, пробкой заткнутая, а под ней лист бумаги с бурыми пятнами. Бурах подходит к каталке, тянется к склянке, и тут всё его нутро сжимается, желудок от спазмов сдавливает — сейчас всё содержимое выйдет тем же путём, что и вошло. А вот голова не понимает — почему? Что же здесь такого? А тело уже кричит от животного ужаса. Артемий просыпается резко, пытается отдышаться, осознать случившееся. Всю картину он хорошо помнит: темнота, каталка, склянка, внезапно накативший ужас. Смотрит в сторону: за окном темно, на часах пока ещё четыре часа утра, солнце через несколько часов взойдёт — весна же ранняя. Ходит весь день, в свободную минуту думает: что это было? Послание от богини, что скоро совсем покинет эту землю? Что-то из прошлого? Может, он чего-то не увидел, пока во время Мора бегал туда-сюда, по каменной плитке Города-на-Горхоне и вытоптанным тропинкам степи? Ломал и ломал голову. Даже Рубин начал косо поглядывать на погружённого в свои мысли Медведя — не заболел ли? Но Бурах решил пока попридержать свои мысли, попытаться разобраться самому — нечего взваливать на близкого человека свои невзгоды. То есть, можно, да: Стах после окончания эпидемии оттаивать начал, сближались они с Артемием потихоньку, шажок за шажком, но каждый из них привык к "самости". Время от времени Рубин оставался в доме Исидора, в "их доме", привыкал вновь быть частью семьи, только уже немного иной, да и роль его ждала со временем иная, когда вскрылись чувства, когда Линия его и Артемия из разболтанной снова стала крепкой, теперь укреплённой чем-то более глубоким, сильным. Работали они оба, не покладая рук, чтобы организовать в Городе новую больницу, а после вечерами просто падали в кровати и спали, как убитые, не просыпаясь до самого утра. До конца осени худо-бедно дело было сделано, для начала, а с приходом весны решили потихоньку заниматься более капитальным ремонтом: кто-то из горожан помогал красить стены, кто-то с мебелью возился, лекарства жертвовали, но это было необязательно после того, как поезда из Столицы вновь начали ходить по расписанию. Становилось легче, веселее даже чуть-чуть. Примерно через неделю кошмар вернулся: то же тёмное помещение, та же склянка на клочке бумаге. Тот же животный ужас. Артемий потянулся к ней, пытаясь сконцентрироваться, схватил, осмотрел, а руки дрожат — панацея, именно она, родимая, спасительница. Почему же так страшно? Ставит бутылёк на каталку, тянется к бумаге — становится ещё хуже. Почему? Почему?! Бурах вскакивает: на лбу испарина, задыхается, трясёт всего. Почему? — Тём, ты что? — рядом просыпается Стах, касается плеча; дрожь чувствует и слышит учащённое дыхание. Встаёт с кровати, зажигает керосиновую лампу, рядом ставит, чтобы осмотреть менху, а тот всё сидит, дышит, смотрит перед собой. Бледный, как призрак, — Я тебе сейчас воды налью. Гаруспик понемногу приходит в себя, слышит, как молодой лекарь неподалёку берёт со стола стакан, наливает в него из кувшина воды; три шага, и он рядом, тянет руку. Артемий пьёт, при этом во рту совсем не чувствуется жидкости, но становится легче; смотрит на Рубина: глаза его янтарные скрывают волнение — он пока ещё учится открывать эмоции, которые привык держать в себе за годы, что не видели они друг друга. Лицо у него сейчас спокойное, не привычно серьёзное, а мягкое даже; свет фонаря и тень очерчивают его красиво. И тело его обнажённое. Странно, но даже это зрелище успокаивает. — Кошмар приснился? — Да. — Расскажи мне, если хочешь. Легче станет. — Было бы, что рассказывать, Стах. Я сам не совсем его понимаю. Мне снится, как я иду к каталке медицинской, на которой стоит склянка с панацеей. Только соберусь взять ей в руку, как на меня накатывает ужас, невероятный, и я не понимаю, почему. Ведь панацея — благо, спасение. — А может, не панацея в этой склянке? Что-то иное? — Не должно. Сегодня я успел разглядеть весь бутылёк — лекарство, как оно есть. Странно это. — Давай-ка завтра возьмём в больнице успокоительное, попьёшь его неделю-две. Или из трав степных можешь что-то сделать, если хочешь сам. — Мне почти ничего и никогда не снится. Подумаешь, кошмар один, — отмахнулся Бурах. — Медведь, хотя бы пару дней. Спорить с Рубиным Артемий не стал — он кивнул, допил воду, поставил стакан на тумбочку и вновь лёг в кровать; Стах лёг рядом. Остаток ночи они провели спокойно, погрузившись в сон без сновидений. Месяц шёл спокойно, занимая двух докторов делами. Теплее становилось как вокруг, так и в сердце. Привели больницу наконец в порядок, работали уже в уютной обстановке: кто-то ждал пациентов на приём, а кто-то ходил к тем, кто не мог сам прийти. Уклад, конечно, был исключительно в заботливых руках менху.

***

Артемий стоит в тёмном помещении. Склянка стоит на каталке, прижимая собой кусок бумаги с бурыми пятнами. Менху подходит ближе, собирает волю в кулак, берёт бутылёк и отставляет его сразу же в сторону. Пальцы подхватывают записку, сложенную вдвое. Вновь животный ужас, но нужно открыть, посмотреть, прочесть слова, что просвечивают. Разворачивает бумагу дрожащими пальцами: глаза не хотят фокусироваться на тексте, буквы плывут будто сами собой, как жидкие капли чернил на вощёной бумаге, перетекают, соединяются в большие пятна, разделяются в паутину линий, не впитываются в полотно. Бурах зажмуривается сильно-сильно, открывает глаза, вновь смотрит — слова сложились. "Я сделал всё, что мог. Остальное за тобой, Медведь". Свет прожектора гаснет прямо перед глазами. Хлоп — появляется новый островок света, такая же каталка, но уже занятая кем-то, укрытым покрывалом. Волна мурашек бежит по спине, Артемий сглатывает, идёт вперёд, а ноги не слушаются. Тело будто знает что-то, чего не знает разум, хочет уберечь, "кричит", чтобы не ходил, а гаруспик идёт. Подойдя ближе он видит, что простыня очень странно лежит в районе лица и живота, она покрыта такими же бурыми пятнами, что и бумага, которая сейчас сжата в комок в кулаке. Бурах тянет вперёд дрожащие руки, хватает простынку, хочет резко сорвать, а никак — трясётся. Почему? ПОЧЕМУ? Зубы стиснуты, глаза зажмурены — с рыком Артемий наконец избавляется от куска ткани и видит перед собой изуродованное тело, теперь ясно показывающие, почему простынка так странно лежала. Труп не имеет лица — оно снято, будто маска, оторвано, кости черепа по краям грубые, кривые, с трещинами и зазубринами — рубили чем-то, а не пилили, точно не перстом менху, лежащим рядом; выглядит, как разбитая яичная скорлупа. Нижняя челюсть удалена, оторвана, куски мяса свисают лоскутами, указывая на варварские манипуляции. Мозг... цел, если так можно сказать: он остался целиком в черепной коробке, но испещрён чем-то, каким-то узорами, которые трудно разобрать из-за крови. Глаз... единственное око янтарного цвета, лежащее там, где должна быть глазница, как насмешка или подсказка. Когда-то оно пылало огнём, а сейчас лежит пустое, выкорчеванное, мёртвое. Руки трупа кто-то "заботливо" сложил на груди: эти руки, пальцы, которые могли разрезать точнее и сшить аккуратнее, чем умел Медведь. Холодные, кожа покрытая трупными пятнами, с синяками и царапинами на костяшках. Ногти грязные, под некоторыми запёкшаяся кровь или грязь, с пары пальцев они вовсе содраны, где-то надломлены — молодой мужчина с кем-то боролся перед смертью, не хотел на тот свет, ведь жить ему и жить, ведь столько впереди, столькому научиться. Вместе. Живот вскрыт, да так, будто его кромсали несколькими ножами, со злостью, частично отрезан, почти что на манер лица: края рваные, где-то оторваны мышцы, где-то аккуратно срезана кожа (трофей?). Нижние два ребра в трещинах,в царапинах — хотели вырвать, разломать, но почему-то остановились; в ушах прозвучал фантомный хруст кости — вспомнилось, как лечил солдат на поле боя, как пришлось одному парню удалять ногу — на мину наступил. Гаруспик откинул воспоминание, стал изучать тело дальше — так же, как изучал тело отца на кладбище: страшно, кощунственно даже, ведь перед ним тот, кто близок. Но ответы сами себя не смогут найти — он бы для Медведя сделал то же самое. Внутренние органы брюшной полости вынуты, она вычищена очень тщательно. Чтобы ничего лишнего не было. Внутри лежит кишечник (или его часть), сложенный в тавро. Умэ. В этой зоне всё так... вроде бы аккуратно. Но так кощунственно, пародия на хирургию, так дико, так... Не. По. Линиям. Не. По. Правилам. Хлоп — зажигается новый свет: перед гаруспиком стоит червь и двое степняков, их лица в крови, в окровавленных руках ножи, а у одного топор. — Ну, и чего же вы хотите от меня? Мой выбор был уже сделан, — Артемий огрызнулся — Мать Бодхо, кажется, решила ему "подарок" преподнести за то, что выбрал Город, но не Уклад. За то, что за Стаха, его Стаха вступился, защищал, и убивал одонгов ради него. Прощальный подарок. — Яргачин, ты ещё можешь передумать, — прозвучали несколько переплетённых голосов. — Нет. Нечего здесь решать. — Бодоод үзыт даа, эмшэн. (Подумай, лекарь — бурят.) — Оставь нас в покое. Мы проживём без чудес, мы выживем. У нас своя дорога в будущее. Ты же хочешь, чтобы мой народ топтался на месте. Рано или поздно тебя бы всё равно пережили. — Много на себя берёшь, менху. — А люди на мелочи не размениваются, — фыркает Бурах. Пытается храбрится, разумом понимает, что сон, пытается тело заставить работать, пытается страх побороть. Не его это страх, он вселён чужой волей. Своя воля сильнее. — Гэмшэхэш, эмшэн. (Пожалеешь, лекарь — бурят.) — Не угрожай. Сначала детей пытались забрать, пугали — не вышло. Теперь того, кто в сердце моём. Не запугать меня. Не отдам. Не пожалею. Воля сделает любой выбор правильным. Червь бросается вперёд, пытается пырнуть Бураха в живот ножиком — тот еле успевает увернуться, затем пригибается, слыша, как мимо уха свистит топор. В живот всё же прилетает тяжёлый кулак, заставляющий согнуться пополам, и теперь в челюсть ударяет уже колено — язык прокусывается до крови, неудачно он между зубами оказался. Да и зубы шатаются. Менху сплёвывает на пол, успевает схватить с каталки перст, царапает им безволосую башку одонга, а тому хоть бы хны — толкает вперёд на товарища, чьи жёсткие руки хватают молодого мужчину, разводят его руки в сторону, открывают живот — червь наносит несколько ударов, колет, режет, кромсает желудок, селезёнку, кишки. Артемий шипит, держится, как может, резко запрокидывает голову, ударяя затылком в нос неприятеля. Выбирается из хватки, чтобы закричать от боли — топор рубит левую руку, ломает плечо, кость хрустит, рука висит беспомощным обрубком, из раны кровь льётся на пол. Звёзды в глазах, звон в ушах. Боль проходит, и в порыве ярости Бурах кидается на неприятеля, полосует его со всей дури: хватает за шею и втыкает перст менху в глаз жертве, затем быстро во второй — степняк кричит на своём наречии проклятья, хватается за лицо, отшатывается. Менху успевает пнуть его — одним противником меньше. Удар сзади, и Медведь падает на колени; удар — уже на четвереньках, одной рабочей рукой не получается удержаться. С боков начинает сыпаться град пинков: трещат рёбра, в глазах ещё больше звёздочек; по голове бьют — во рту вкус металла становится вновь ярким, зубы ломаются. Рука сдаётся, Артемий падает на пол, сворачивается клубком, краем глаза замечает, как поднимается топор, поблёскивает запятнанное лезвие в свете прожектора, острое, не сулящее ничего хорошего. Скоро конец. — Стах... — еле-еле вырывается из глотки голос, — Прости меня. — Медведь!

***

— Тёма! Медведь, очнись! Сильные руки держали гаруспика за плечи, трясли в попытке вытащить из сна. Артемий очнулся: янтарные глаза, горящие беспокойством, уже почти переросшим в страх. Держится, старается быть хладнокровный, но... тяжело, когда его Медведю плохо, и не понимаешь, как помочь. — Стах... — лицо, его лицо. На месте. Тело цело. Тёплый, живой. Бурах тянет Рубина на себя, стискивает в объятиях. Конечно, всё это был кошмар. За окном тишина, темнота, фонарь светит. Город спит. Артемий сидит при свете лампы, пьёт воду, смешанную с травяной настойкой, чтобы остаток ночи доспать, чтобы успокоиться. Стах сидит рядом, за руку держит менху, сам того не осознавая. — Прости. Заставил тебя волноваться. Спать не даю, — фыркнул гаруспик и чуть улыбнулся, стараясь привнести немного тепла в ситуацию. — Полно тебе, Тём. Вместе же теперь, вместе со всем справимся. Знаешь же, что помогу. — И выслушаешь? Рубин кивает. — Если сейчас хочешь рассказать о том, что видел, конечно же выслушаю. И Артемий начинает рассказ.