Разный

Он такой разный: внутри стальной стержень, характер, харизма и воля - их видишь невооружённым взглядом и чувствуешь, если он стоит рядом и беседует с кем-то из студентов, которые никак не хотят отпускать и ловят на ступеньках института. Он будто закрывается доспехом, готовый к обороне или атаке, когда проходит мимо здания Инквизиции: по иронии судьбы ли, по случайности ли, но часть пути домой проходит мимо этого каменного гроба, что стоит воткнутый в землю, возвышаясь, чуть ли не солнце затмевая. Он расслабляется, растекается на диване дома, сбрасывая заботы и оставляя их за порогом так же легко, как сбрасывает верхнюю одежду и обувь, обнажая настоящего себя, которого положено знать лишь тому, с кем он делит квартиру, постель и сердце. Уставший, он кладёт свои ноги мне на колени, пока я сижу с книгой - это не запрос на внимание, а один из привычных ритуалов, - я же начинаю гладить его колено. Ему спокойно в такие моменты, и мне тоже. Мы часто молчим вдвоём, потому что и без слов всё понятно. Он может быть податлив, принимая мою инициативу, отдаваясь полностью ласкам; когда мои губы и руки изучает уже такое знакомое тело, когда вздыхает и тихо и ласково шепчет: “Саша… Сашенька…” А ещё он может быть главным: сам говорит, чего хочет, “приказывает” мне, и, чёрт возьми, я готов ему служить вечно. Он предлагает новую позу и хочет, чтобы я взял его в гостиной на столе с большой лакированной столешницей глубоко чёрного цвета. Её поверхность подобна зеркалу. Что ж… Он сидит на коленях, спина прямая, смотрит в сторону входа в комнату, а я смотрю в ответ: лёгкая улыбка, хитрый прищур. Статуэтка во плоти, красивая, изящная, и её отражение в чёрном глянце не уступает оригиналу. Я приближаюсь, обнимаю со спины, целую шею и плечи, пока он мурлыкает. Отстраняюсь и захватываю пальцами из баночки прозрачный гель - субстанцию, которую он величает красивым словом “лубрикант” и которую он заимствует у коллег-врачей, - смазываю себя и его. Он смотрит на меня из-за плеча, улыбается шире и кивает. Член скользит внутрь; немного тесно, и он выдыхает, когда я полностью заполняю его. Он крепко прижат ко мне, как сам просил: мои руки гуляют по его груди, животу, бёдрам. Он запретил касаться его возбуждённой плоти - явно задумал какой-то эксперимент. Я двигаюсь, слушая его дыхание, со временем постепенно ускоряя темп: он любит, когда не очень быстро, когда толчки не размашистые, а больше похожи на вибрации, когда весь внутри. Его тело вздрагивает, из горла вырывается стон - иной, не такой, чем обычно. Он запрокидывает голову так, чтобы она лежала у меня на плече, глаза закрыты. “Да… Так…” Твоё желание - приказ для меня, мой милый . Чем дальше, тем чаще он вздрагивает, стонет откровеннее. Его тело реагирует явно не так, как в наши предыдущие ночи, словно обратившись в полноценный комок нервов, который сейчас стимулируют. “Саша… Да, хорошо!” Молит меня дрожащим голосом, и я повинуюсь. Какой ты красивый, как я люблю тебя. Он открывает глаза на миг, только чтобы закатить их и закрыть вновь. “Сашенька!” Всё тело вздрагивает, и я прижимаю его сильнее, чтобы он не упал вперёд, обессиленный. На поверхность стола, чёрную, как ночь, выплёскивается белое семя. Возможно, будь это чёрный холст с белыми брызгами краски, какой-нибудь знаток искусства увидел бы что-то, какую-то мысль, идею, и продал бы картину коллекционеру за большие деньги. Но я в этом, увы, не смыслю. Он открывает глаза, пытается отдышаться, заводит руку так, чтобы коснуться моих волос, ласково, приятно. Шепчет моё имя перед поцелуем. Кажется, эксперимент удался.

***

Он такой разный: я знал его совсем иным, ещё с детства. Любопытный мальчишка, впитывающий знания, неотъемлемая часть нашей кампании. Мы были не разлей вода: общий дом, общая комната, общие маленькие секреты. Всегда бы так, но развела нас судьба, растянув нашу линию на полстраны, сделав её совсем тоненькой. Шесть долгих лет мы не виделись. Он стал другим: холодным снаружи, а внутри пламя, как в печке паровоза - чем больше угля, тем сильнее жжёт, тем больше злости. Помотало нас, нухэрни, столько каждый из нас пережил: порознь, а потом вместе в те дни. Но я тебя всегда помнил, как и ты меня, хоть и не признался сразу. Он успокоился, потихоньку принял новую жизнь, новую реальность, меня, почти что такого же, только взрослее. Всё пройдёт, хөөрхэн: стянулась снова наша линия, крепнет понемногу. Снова мы станем семьёй - знаешь ведь, как я жду тебя. Ты ведь и сам этого хочешь. Он дал мне ключ от замка, что на сердце его висит, но откроется он сам, а я только помогу своим теплом, заботой. Он сидит рядом со мной в Берлоге: запах высушенных трав щекочет нос, пока перегоняешь их в тинктуры, заполняет зал, плотно впитался в мою одежду. Везде этот запах твири, только вот он даже под этим травяным пологом пахнет иначе, чем-то прохладным, сладковатым, колким. Я пытался разгадать этот запах, запомнить, вдыхать его глубже, когда он лежит ночами на мне, но пока так и не получилось. А может и не надо. После важных дел по заготовке зелий он ведёт меня к себе (детей мы предупредили, что можем прийти или очень поздно, или где-то ещё заночевать - они уже привыкли, самостоятельные), и там мы остаёмся до утра. Он озаботился обзавестись кроватью побольше - нам, конечно, можно и на одноместной, и в Берлоге на лежанке, но спать лучше, всё же, не в тесноте. Ему привычнее на своей территории, и я не возражаю, по-свойски стягиваю одежду, смотрю, как раздевается он, любуюсь. Как тобой не любоваться, хөөрхэн, в полумраке комнаты, где светит на тумбочке у кровати огонёк лампы? Ты такой красивый, даже тени под глазами и заострившиеся черты не стёрли настоящего тебя, не изменили совсем . Его горячие губы касаются моих, его вес давит на меня, заставляя лечь на матрас. Он жарко дышит, крепко сжимает мои бёдра, и я обхватываю его ногами, готовый, жаждущий. Живу ради тебя, живу, чтобы быть твоим. Ему не нужно много времени - даже когда мы просто рядом, его взгляды и мимолётные прикосновения говорят о том, чего, кого он хочет: не только в постели, а в жизни вообще. Он ласкает меня своей сильной рукой, заставляя кровь бежать, заставляя возбудиться, молить, рычать тихонько, шептать имя: “Стах…”, вдыхать его запах, такой близкий, яркий. Иди ко мне, сердце моё. В ящике тумбочки он хранит масло для нас: несколько капель ему и мне, он подхватывает мои ноги, кладёт их на плечи, проникает в меня - каждый раз не могу дождаться этого момента, каждый раз не могу дождаться его . Толчки с самого начала смелые, сильные, будто не видели мы друг друга снова много-много лет и изголодались по друг другу; его руки гуляют по моему телу, мнут грудь, он наклоняется, упираясь одной рукой в плечо, а второй обхватывая мой член. Каждое движение чёткое, горячее, он смотрит внимательно мне в глаза, и я смотрю в ответ и не могу оторваться: слышу его резкие выдохи, смотрю на сокращения мышц, на появившуюся на груди капельку пота, рисующую дорожку вниз. “Стах… ещё!” Мы оба сходим с ума, не контролируем происходящее, отдаёмся. Он любит слушать мои стоны, любит мою откровенность, которая вырывается сама собой - она смущала нас обоих поначалу, но это правда, наша правда. “Т-Тёма…” Он хрипит, сглатывает рык, а потом отпускает себя. “Имей меня! Ещё!” Голова кругом, тело напрягается. Ни я, ни он не можем сдержаться, заполняем голосами комнату. А потом дыхание разрывает тишину, отдышаться надо.  Он смотрит на меня, а я на него. Он улыбается и ложится рядом, утыкается носом в мою щёку. Всё будет хорошо, хөөрхэн, я рядом, я твой.