сенсибилизация

      Бум-бум-бах       В полной людьми комнате невыносимо жарко. Народу много, а кислород плечами пожал и удалился. Спасибо, что хоть окна нараспашку. Плевать на совсем не радостный на погоду декабрь за окном, даже он бессилен против бесчисленных и далеко не трезвых студентов с разных факультетов.       Каждая новая вписка от предыдущих особо не отличается, вскоре даже начинаешь подмечать знакомые лица, кивать сухо и соглашаться пропустить стаканчик другой. Вообще, Бомгю не пьет. Алкоголь. Его присутствие здесь сюрреалистично и подкреплено разве что притащившим его тушку сюда Субином, которой очень даже пьет и далеко не яблочный сок, как свой малость отстранённый от мира студенчества друг.       Университет жутко заботится о собственной репутации, поэтому такие вот ночные сходки в конце семестра могут подорвать и без того шаткое расположение ректора к определённым личностям. Бомгю же тут для вселенского равновесия. И для того чтобы Чхве Ёнджун не попал в неприятности, у него и так репутация плавает где-то на дне рядом с самоуважение Бомгю. — Я тебя не понесу домой. — Сам дойду, — закатывает глаза Субин, и берет стекляшка пива с общего стола.       Значит будет ползти, и не важно, как гусеница или партизан, потому что Бомгю слово держит — не понесёт. Или же друг заночует где-то здесь, среди таких же угарных и пьяных тушек на пропахшем обязательно облитым пивом или коктейлем диване.       Флаг им всем в руки. А Бомгю дайте пожалуйста белый, он им позорно помашет и ретируется куда подальше от шумной квартиры, заменив ревущие колонки с чем-то современным и популярным на кричащих о несправедливости исполнителей в наушниках. Разница тотальная, он просто другой, понимаете. Не дотягивает до обычных, но и с неординарными на пьедестале не стоит. Затерялся где-то среди таких вот середнячков.       Бомгю девятнадцать. Он занимался интроспекцией и умирал каждое воскресенье от перегрузки сознания, и невинных, и одновременно таких запретных, мыслей о своем недостижимом проклятие, лежащем где-то между ног или уткнувшись губами в его шею.       У него наверняка синдром самозванца с Ёнджуном развился.       Чхве Ёнджун — это же полноценный диагноз. Иди и смело становись на учёт у психиатра. Ты пропал. В такой яме сидишь, кажется, что стервятникам, кружащим над тобой, на твой вкус плевать, они питаются падалью, а не влюблёнными в собственные грехи.       Врач на него посмотрит, неутешительно вздохнет, покивает и почеркает что-то в карточке пациента, но в итоге отпустит на волю. А лечить уже нечего. Сердце — в оковах, да и по части кардиолога четырехкамерное восстанавливать; а голова настолько плоха, что проще плюнуть и молча наблюдать за этим неудавшимся божьим экспериментом.       Еще позавчера, когда они были в квартире старшего, которая больше напоминала депрессивную конуру пса, минималистичных хозяев, из-за минимального количества мебели и предметов, Бомгю чувствовал себя другим человеком. Или он только думал, что чувствует себя кем-то.       Кем-то, с кем считаются. Кого понимают. И с кем можно помечтать.       Мечты — это важно. Страшно, если у человека их нет. Даже самая дурацкая и маломальская подойдет. у Чхве Бомгю мечта недостижимая. Она то притягивает, раскрывает объятия, говорит приятности, пускай и мешает их с чем-то нечеловеческим, высокоорганизованным, может оскорбить, то отворачивается в коридорах, не придавая его персонажу никакого значения. Странно, он ведь вдалбливал его в свой двуспальный серый матрас, оставлял багровые розовые кусты на загривке и шее, которые распускались из-за желания, прихоти. Иногда вообще кажется, что Ёнджун позволяет ему дышать тем же воздухом исключительно из прихоти. Такие вот качели. скрипучие, поржавевшие, на них даже депрессивные подростки шататься из стороны в сторону для атмосферы не станут, стороной обойдут. А Бомгю станет.       И сейчас стоит и смотрит на эту совершенно несмешную картину. Насмешка. Плевок. Удар под дых. Но ведь проблема исключительно его. Мечтатель сам навлек на себя этот ураган, буря поглотила всего целиком, вышвырнула на пустую сцену с одним софитом и даже собачонку с тобой не принесла. Элли должна справиться без путников, может тогда поймет, какого это.       Камера, мотор! — Ты снова пришел в стену пялить? — девушка подошла вплотную, чтобы не играть в «кто кого перекричит» с орущими рэперами в колонках. — Типа того.       Что может быть хуже потенциальной девушки парня, который вроде бы тебе безумно нужен, потому что без него, как без кислорода.       Но он против Даниэлы ничего не имел. Он ей просто завидовал, как будто так сказать будет справедливо. Она выше его на несколько ступеней. Ей позволено то, о чем Бомгю не позволяет себе мечтать. Априори позволено. — Не видел Джуна?       К счастью еще нет. Потому что Бомгю все еще стоит на ногах, с трезвым умом (а он даже не пьет!) и ровным дыханием. Хочется простого человеческого, голову в гильотину. И полет фантазии.       Белый флаг уже наготове. — Пока что не видел, — отвечает он и нервозно окидывает взглядом помещение, больше похожее на муравейник, мелкие букашки в котором носились из стороны в сторону, словно вот-вот кролева-муравьиха появится на горизонте и дарует подданым то, о чем они грезили. А вот и он, в своей блядской леопардовой шубе. Да почему же он такой **##^       Под убитым искусственным диким зверем кофточка-сеточка, не скрывающая ничего, там такой же зверь, только вполне себе дышащий. Живи и здравствуй, о его величество ублюдок хаос. — О, кажется вам весело, — шелестит услада для ушей, а Бомгю забывает собственное имя. — Бомгю похож на мазохиста, приходит, смотрит на нас беспредельников и волочет на своей спине домой тебя каждый раз.       Ёнджун приобнимает не-свою-девушку за тонкую талию, оголенную из-за топа и джинсов на низкой посадке, красиво подчеркивающих ее округлые и подкаченные бедра, не сравнимые с тощей и плоской задницей Бомгю, перетягивающим джинсы ремнем, чтобы не потерять.       Он в проигрыше.       ?!       С одной стороны — да. Но ведь бутоны на ключицах говорят о том, что звание «самозванец года» явно принадлежит не кудрявой девушке. У нее ведь шея чиста. Он ликует мгновение, пока не ловит взглядом то, как Дани безропотно и совершенно обыденно прижимается к эпатажному демону, утыкаясь головой в его крепкое плечо.       Ему же так нельзя.       Только за закрытыми дверьми на три замка, за задернутыми шторами и выключенным светом. А еще под одеялом обязательно и исключительно по прихоти Чхве Ёнджуна.       Барабаны так противно стучат. Биты в колонках выпрыгивают в унисон его колотящимся сердцем, принадлежащим не ему. Оно в моральном рабстве у Ёнджуна. Его персонального демона.       Бум-бум. — Я не… — он не может адекватно собраться с мыслями и четко ответить, мешает буквально всё вокруг, сфокусироваться не выходит. — Я не по причине своего милосердия это делаю, достанется факультету. — Какой хороший мальчик, — усмехается девушка.       Бац-бум. — Хорошим мальчик, да, — его смех с ее не сочетается, они друг другу вообще не подходят.       Он же буквально пожирает Бомгю взглядом, кормит его надеждой, а рыба на крючок клюет, она же дура. Бомгю живет в его маленьком аквариуме, на него смотрят и тешатся, а остальное неважно. Он — очередной трофей. Выделяется лишь половой конституцией.       Хочется сесть на корточки и зарыдать в три ручья. — Нашел бы себе девушку и тоже приходил сюда не один, — намекает даже не тонко, она кричит. СМЕЕТСЯ. — Разве ему девушка нужна?       Разве тебе нужно было говорить это, когда вокруг столпились полупьяные зеваки. Акцент на ПОЛУпьяных, ведь память у них еще не вышла погулять. Какую грязную игру ведет Ёнджун, разоблачая его таким низким образом? Бомгю же прекрасно знает, кто перед ним стоит. Хочется ответить. Очень хочется ответить. И залить в себя рюмку водки для морального равновесия. — А тебе разве нужна?       ! Бабах!       Грудная клетка сокрушается, а в голове варится очень странная каша, это все проклятая громкая музыка, за которую соседи придут по душу хозяев квартиры и в двери будут долбить, но перестучать то, что происходит сейчас внутри Бомгю не смогут, пусть и не надеются. — Если честно, то на пидорасов вы оба похожи, — раздается голос из кучки студентов рядом. — Не, Бомгю явно, он же всегда за ним хвостиком ходит. — Помню его одногруппники говорили, что он писал какую-то статью про самоидентичность. — Так кто пидор? — очередной зевака не застал первоначальную тему разговора и просто решил подлить масла на рельсы, скоро голова Бомгю будет лежать по ту сторону железки. — Ну, кто же ещё, как не любимый друг, — голос Даниэлы звучит почти искренне, однако её улыбка кривится, выдавая истинные намерения. Этот театр абсурда становится невыносимым, он душит Бомгю своей токсичной атмосферой.       Толпа захихикала, студенты начали обмениваться шутливыми взглядами, открыто показывая своё отношение к происходящему. Их мнение давно известно, оно закрепилось, словно камень в фундаменте здания предрассудков и стереотипов. Глаза всех обращены на него, скользящие взгляды сравнивают его фигуру с образцом мужественности, воплощённом в широкой груди и уверенных движениях Чхве Ёнджуна.       Сердце Бомгю стучало бешено, отдаваясь эхом в ушах, заглушая музыку, превращающуюся в гулкий фоновый шум. Казалось, весь мир замер, ожидая его реакции. Внутри нарастали чувства стыда и тревоги, чувство собственного ничтожества казалось очевидным каждому присутствующему.       Ёнджун смотрел на него с хитрой полуулыбкой, наслаждаясь каждым моментом смятения и дискомфорта друга. Ведь именно так устроена игра власти, одна сторона получает удовольствие от боли другого. Кто сильнее? Тот, кто способен ранить словом, заставить почувствовать собственную слабость и уязвимость.       Толпа рассасывается так же быстро, как и собирается. Начинает казаться, что людей, наблюдающих за перепалкой было и не много, так, пара зевак, которым лишь бы словить хихи-хаха и забыть все через пару минут, увлекшись чем-то более весомым, например косячком.

***

— И как, репутация факультета, говоришь? — шелестит, змеей шепчет на ухо, выдыхая легкий перегар.       Пар изо рта, Ёнджун горячий, а Бомгю горит то ли от несправедливости, то ли от своего статуса терпилы. — Замолчи хотя бы сейчас. — Все и так знают, что ты голубых кровей, — выдыхает облако пара и улыбается так легко и душевно, словно не окунул сейчас Бомгю в ледяную воду, как поп в храме при крещении. — Ну ничего, я тебя поддержу если что.       Грешника тут два, и, на минуточку, не Бомгю эту игру начал. А закончить он просто не в состоянии (не хочет). — Жалко, что ты себя не принимаешь, придурок.       Салют бахает, как подтверждение абсурда.       Бомгю когда-нибудь обязательно уйдет.