3...

Спустя несколько минут Лололошка, уже одетый в просторную медицинскую робу, сидел на койке в медсанчасти, сжимая в руках кружку с теплым чаем. Его взгляд был отсутствующим, будто он все еще пытался осознать реальность происходящего. Райя и Джон молча изучали данные на экранах диагностического оборудования, атмосфера в помещении была напряженной. — И что... что теперь со мной будет? — тихо спросил Лололошка, его голос дрогнул. Райя оторвалась от монитора, на ее лице читалось недоумение и попытка сохранить профессиональное спокойствие. —Судя по всему... у тебя теперь симбиоз с этими... щупальцами, — произнесла она, все еще не веря собственным словам. — Они не являются инородным телом в прямом смысле. Они... интегрировались в твою нервную систему и мышечную структуру. Организм не отторгает их. Тем временем Джон все еще не отрывал взгляда от экрана, на котором отображались сложные схемы и биоритмы. —Похоже, они теперь часть тебя, — пробормотал он, в его глазах мелькал интерес ученого, смешанный с тревогой за друга. — Остается вопрос — насколько эта связь стабильна и контролируема. Начались небольшие, осторожные опыты. Под наблюдением Джона и Райи Лололошка пытался взаимодействовать с новыми конечностями. К всеобщему удивлению, щупальца повиновались его мысленным командам так же легко, как руки. Он брал предметы, аккуратно переставлял колбы, даже поймал упавший стилус — всё с поразительной ловкостью. Это заканчилось ближе к «ночи» — если в космосе вообще можно было так называть время. Для Лололошки сон был главным ориентиром: хочешь спать — значит, ночь. Он снова пошёл в душ, стараясь не смотреть на своё отражение, и вернулся в каюту. Но сон не шёл. Он лежал в темноте, и его мысли кружились вокруг одной страшной идеи: с каждым днём он всё больше превращается в монстра. Сначала смена пола, теперь эти щупальца. Он цеплялся за воспоминания, за свои поступки, отчаянно надеясь не потерять ту человечность, что делала его самим собой. Глубокой ночью тревога стала невыносимой. Ему нужно было пространство, тишина, одиночество. Чтобы не наткнуться на кого-то, он не пошёл, а пополз. Щупальца, цепляясь за стены и потолок, беззвучно несли его по коридорам. Он скользнул в вентиляционную шахту, двигаясь в полной темноте, пока не достиг своей цели — каюты управления. Там, в кромешной тьме, сиял огромный обзорный иллюминатор. Лололошка бесшумно спустился с потолка и уселся у самого стекла, прижав колени к груди. Четыре щупальца инстинктивно обвились вокруг него, словно пытаясь защитить. И он сидел так часами, глядя на бесконечное, безразличное звёздное полотно, в тишине своего страха и одиночества. Конечно, вот продолжение в том же ключе: Лололошка так и сидел бы в одиночестве, пока его не нашёл Джон. Тот не стал ничего спрашивать, просто сел рядом, и они разговорились. Джон, как обычно, пытался разложить всё по полочкам, убеждая Лололошку не беспокоиться. — Совсем скоро твой пол вернётся в норму, а с этими... новыми прибамбасами, — он кивнул в сторону щупалец, — мы обязательно разберёмся. Главное — ты всё тот же человек внутри. Лололошка тихо слушал, не споря, его взгляд был прикован к бескрайнему звёздному полотну. Он чувствовал правоту Джона, но слова не могли прогнать глубокую внутреннюю тревогу. Через некоторое время Джон, поняв, что его миссия выполнена лишь отчасти, ушёл, оставив друга наедине с космосом. Но одиночество длилось недолго. Вскоре в каюте управления появилась Райя. Она, как и Джон, молча села рядом. Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как в бездне рождаются и угасают далёкие солнца. Тишина между ними была тёплой и понимающей. — Тебе уже стоит идти спать, — мягко сказала она наконец. — А если боишься оставаться одному... можешь поспать со мной. Лололошка повернул к ней лицо. В её глазах не было ни жалости, ни осуждения, лишь спокойная уверенность и готовность быть рядом. Он медленно привстал, его щупальца бесшумно скользнули по полу, и взял её за руку. Рука Райи была тёплой и твёрдой. Не говоря ни слова, они вместе вышли из каюты, оставив за спиной холодное сияние звёзд и отправившись туда, где его хоть бы на одну ночь не тронут страхи.