Оркестр и трубы

Оказывается, слух много значит. Было действительно тяжело привыкнуть. Тяжело привыкнуть быть отрешенным от большей части происходящего. Из жизни совсем незаметно ушли высокие звуки свистящего чайника, что теперь приходилось стоять и следить за ним неотрывно, тиканье стареньких часов и пиканье телевизора, которым уже и так давненько не пользовались. Теперь уши не раздражал противный скрип дверей, но стало не слышно птиц, которых так не хватало в военное время. В страшное время. Теперь уже не страшно. Всё еще нелегко, да. Особенно когда полагаться приходится только на чутьё, которое, совсем расслабившись после войны, нередко подкидывало проблем и неловких стычек. — Мужчина, вы обронили! — дергает его плечо прохожая на улице,видимо бежавшая за ним, и всучивает выпавший кошелёк. — Что ж вы не слышите никого? Он слышит. Только совсем чуть-чуть. Как будто они проходят сквозь воду, чтобы достичь его ушей. — Спасибо, — возможно громко, а возможно тихо произносит он, ведь не может контролировать звук собственного голоса. Перед тем как развернуться и продолжить путь он замечает, как вздрогнула женщина. Лучше ему, наверное, и вовсе молчать. Так будет легче всем. Остаток пути проходит на удивление быстро: чужие голоса не дают мыслям сбиться со своего тягостного пути, а только как метроном вторят его тяжелым шагам. Руки начинают заметно подмерзать в легкой куртке, которая местами настолько протерлась, что пальцем из кармана можно было почувствовать холодный ветерок. Пусть это и был уже апрель, теплее почему-то не становилось.

***

Непонятно, зачем его опять вызвал Московский: они всё уже успели обсудить несколько недель назад на общем собрании. Собрании полуживых и уставших, которым бы дать отоспаться после всего происходящего, вздохнуть наконец спокойно, просто посидеть и не дергаться от звуков стрельбы и взрывов. Нет, перед глазами снова маячат массивные деревянные двери, длинные лестницы и противный желтый свет ламп светильников. Если Волжскому в который раз станут капать на мозг тем, что стоит сходить к врачу, то он точно взорвется, как не сделал этого даже в 43-ем. Настолько его уже всё довело. Хочется простого человеческого обдумать последние пять лет своей жизни за чашкой чая обязательно без сахара на темной полуночной кухне. — Разве он сам не хочет отдохнуть? — бормотал Григорий и даже не старался прибавить шага, хотя он немного опаздывает. — Приеду и обязательно лягу спать... Сделать следующий шаг ему не дает такой отчетливый для его пострадавшего слуха глухой удар о стену. Знакомый удар тела о бетон. В принципе это не так уж и удивительно. Многим всё еще тяжело было прийти в себя, а потому бывало, что силы покидали тело в любой момент. После до ушей донесся и сильный приступ кашля, который, очевидно пытались подавить, но он только продолжался и расходился больше. Можно было бы сделать вид, что не услышал, не заметил и вообще читал какой-то важный документ, если вдруг кто возникнет на пути. Но нет же, Волжский у нас город-герой, а значит должен оправдывать звание, помогать и вести себя как примерный советский гражданин. За углом по стене медленно оседало тело. Несчастный подавал признаки жизни, заходясь сильным кашлем и пытаясь прикрыть рот одной трясущейся рукой, а другой каким-то образом зацепиться за гладкий бетон и встать. Обратив внимание на чужие хрипы, Волжский перевел взгляд на валяющиеся два стареньких костыля, перемотанных тканью, видимо для прочности. Смотреть было больно, как тот всего двумя руками пытался и вытереть кровь из носа, и дотянуться до хоть одного костыля, и держаться за ребра и отряхнуть грязную от следов обуви рубашку. Бедолага. Незнакомый ему бедолага. Кто это? — Hab kein Mitleid mit mir (Не нужно меня жалеть). По телу прошелся неожиданный импульс тока, от ушей до внутренностей. До самого сердца, которое заслышав настолько громкие и четкие звуки, зашлось в быстром биении. Фраза, даже не замеченная, что не на русском, продолжала повторяться в голове. Впервые за всё время после войны Волжский слышит что-то настолько отчетливо. После почти полного уничтожения города с лица земли, казалось бы, ничего хуже быть не могло. На самом деле еще как могло. Вспоминать прошедшее не хочется, но стоит признать, что война затронула его настолько, что почти лишила слуха, оставив возможность слышать лишь низкочастотные звуки. Сознание Григория ещё старалось удержать его на ногах и не дать опять погрузиться в себя, а обращало внимание на посторонние вещи. Другой мужчина тем временем с большими усилиями, но поднялся с пола и криво стоял, пытаясь успокоить тремор рук. Казалось, что он хотел ещё что-то сказать, но не решился, а потому еще раз быстро обернулся и поковылял от него. Картинка перед глазами рассеялась только тогда, когда в коридоре стало совсем тихо.

***

— Сталинград, а ну-ка подойди сюда. — с явным подозрением позвал мужчину Московский после собрания. — На встречу опоздал, меня явно не слушал, а вместо этого пялился на Калининград. — На кого? Москва, видимо окончательно не выдержав поведения Григория, только устало вздохнул и, понизив голос, ответил: — Калининград. Он с нами уже как год. Новенький значит. — Я его слышу хорошо, представляешь? — совершенно отрешенно от мира сказал Волжский, уставившись в глаза Московскому. — Он немец. Москва очевидно заметил расширившиеся глаза Григория, хоть и отвел взгляд. — А значит, — продолжил он и потеребил плечо застывшего мужчины. — ему нужно как-то адаптироваться. Ты ему в этом поможешь, раз такой выдался случай. С нарушенным слухом я тебя к важной работе не допущу. Будешь бумажки заполнять, уж извини, и в Калининград ездить, до тех пор, пока не восстановишься. А вообще можно его к тебе и подселить пока, пусть по хозяйству помогает и привыкает к советской жизни. Кто знает, как там эти фрицы раньше жили. Может у них там слуг полные дома были? Словом, он до вечера в городе, ты поговори с ним. Только нормально, без своих вот этих выпадений из реальности, бери себя в руки. Я с немцами больше никаких дел иметь не хочу. Бывай. А Волжский всё не пришел в себя, пиля стену немигающим взглядом, когда тот прошел мимо него, лишь хлопнув по спине и захватив со стола папку документов. Стало себя, откровенно говоря, жалко, хотя, для такого серьезного мужчины как он, подобного чувства вообще быть не должно. Но всего спустя пару месяцев после войны оно, как слабый росток, зародилось в груди и с каждым собранием продолжало расти, копиться и давить. Никто не воспринимал его так, как раньше. Никто больше не обращался с ним как с Григорием Волжским. Теперь перед глазами других только Сталинград. Город-герой. Сильный. Смелый. Несгибаемый. Преданный Родине. Непобедимый. Уцелевший после осады. Измазанный кровью, и чужой, и своей, но не опускающий головы и не падающий на колени. С ним боялись говорить, старались не смотреть в глаза и вообще при удобном случае не светиться перед ним. Слух, а точнее его нарушение, не позволял узнать, что о нем говорят за углом, когда никто не видит. Злиться на друзей и близких знакомых за изменившееся отношение не получалось: пострадали все. Сил и желания на яркие эмоции как-то не находилось, а просто высказаться хотелось и получить ответ на давно мучивший его душу вопрос тоже. Почему героев принято бояться?

***

Калининград наверняка заметил огромного и грозного мужика, следовавшего за ним по пятам от самого Кремля по проспектам и улицам Москвы, поэтому, даже будучи на костылях, старался ковылять побыстрее. Он не разглядел лица своего преследователя, а потому просто боявшись, как бы его не словили, петлял дворами. Волжский не отставал. Так они и дошли, один за другим, сквозь дома к старому скверу. Уже усевшись за скамейку и успокоившись, Калининград стал укладывать костыли, лишь бы те не свалились в ближайшую лужу. Они у него одни с войны остались, когда при взятии ноги отказали ещё до сдачи города. На горизонте под аркой дома мелькнул чужой силуэт, который тут же был опознан как недавний встречный в коридоре. Вот ему повезло. К счастью, достоинство столицы Пруссии, с которым Калининград ему в первый раз ответил на пытливый взгляд, ещё никуда не делось. А потому, вобрав в себя больше воздуха, сколько смог, чтобы не закашляться, спросил первым: — Wollen Sie reden? (Вы хотите поговорить?) Волжский подошел ближе и, перешагнув лужу, окружившую скамейку как ров, сел рядом с мужчиной. — Warum mit mir? (Почему именно со мной?) — продолжал смотреть перед собой и говорить на немецком Калининград, определенно надеясь, что от него отвяжутся. — Не знаю. Никто больше со мной просто так не говорит. А простого человеческого присутствия хочется. — Задумчиво ответил Григорий, даже не заметив, как в голове перевел немецкую речь. — Даже с тобой. — Даже со мной? — спросил тот сразу. Брови поднялись, но больше ничего в его каменном лице не поменялось. Ни интонация, ни непроницаемый взгляд. — Ты говоришь по-русски? — опешил Волжский. — Даже со мной? Что это значит? — Я не то имел в виду. Калининград только посмотрел на него, чуть повернув голову. Уставшим взглядом он обвел лицо Волжского, задержался на худых щеках и остановился на глазах. — Das weiß ich alles (Знаю я это). — ответил он и уже потянулся за костылями, чтобы встать и уйти, но был остановлен чужой ловкой рукой, вовремя схватившей край рукава его пальто. Григорий ничего не сказал. Вот так взял, схватил за рукав и замолчал. Грубовато как-то вышло, но с фрицем так вообще и надо ему поступать. Строго и жестоко. Именно так, да. Но почему-то не хотелось. Не хотелось лишаться единственного человека, который бы смог с ним просто поговорить. Человека, которого он слышал не как сквозь толщу воды или не слышал вообще. А как раньше. Калининград вздохнул, костыли всё же взял, но руку не отдернул в страхе. — Ich glaube, wir sehen uns wieder, Gregor. (Думаю, мы еще увидимся, Григорий) — сказал он и медленно, теперь уже никуда не торопясь, ушел. Волжский же понял, что даже не узнал его имени.