Оркестр и трубы

Уже июль. Тепло. Восстановление Сталинграда шло полным ходом, но с большими перебоями: промышленность возрождалась, но темпы строительства жилых домов уменьшались. Ходить безопасно по улицам получилось только относительно недавно — боеприпасы и мины таились в самых неожиданных местах. Город всё еще заполняли руины. Волжский чувствовал любовь людей к городу. Их стремление восстановить его не было приказом. Это был их долг. Жители трудились с утра до вечера, разбирая кирпичи, а после приходили домой, купались и готовились к вечерним танцам. Транспортное сообщение ещё плохо работало, потому Григорий каждый день видел толпы на улицах, направляющиеся на самую разную работу ради общего блага. И от этого было тепло. Тело от разбомбленных улиц уже болело меньше, шрамы постепенно затягивались, да и настроение было хорошее — лето как-никак. «Надеюсь, восстановление идет гладко, а то знаешь, много же денег тебе выслали. Слышал, в город приехал архитектор хороший. Он уж точно должен тебя возродить. У нас намечается очередное собрание в сентябре как раз про отстройку. Тебе необходимо быть. Заодно и обсудим твое попечительство над Калининградом, а то совсем он беспризорным остался. Ещё возьми командировочный чемодан.» Из личного письма Московского. Июль 1947 года.

***

Теперь другие города на встрече выглядят лучше: цвет лица у многих улучшился, все раны почти зажили, оставив призрачные следы. Видимо они успели насладиться теплым летним временем. Кроме Московского. Его лицо по-прежнему было серым, а голова перемотанной бинтом. И непонятно, это последствия травм или боли от бесконечной работы. Словом, ему тоже отдохнуть бы не помешало, а пока... — Дело в том, что к Калининграду имеются некоторые подозрения: тайные переписки и оппозиция советской власти. — говорил Москва, стараясь максимально понизить голос и от этого же не закашляться. — Сам понимаешь, проверить надо. Да и чего там, поживешь недельку с этим фрицем. Помнишь, что я в апреле говорил? Ты лучше всех подходишь. Тебе уж точно не составит труда заметить неладное, у тебя не бывает в этом деле осечек. — И что мне сейчас делать? — спрашивал Волжский и оглядывал пустой зал. — Поедешь вечером к нему, как раз проверишь застройку города. Ему я всё с горем пополам сообщил. То ли он действительно не понимает, то ли смеётся надо мной. — махнул рукой Московский и как в прошлый раз оставил мужчину одного, успев хлопнуть по плечу и оставив на столе папку. Почему-то после чужих слов в глубине как-то неприятно заскребло стенки чего-то похожего на сердце, где стали отпечатываться противные слова. Подозрения. Тайные переписки. Оппозиция. Мозг суетливо пытался найти оправдания для Калининграда, ведь тот уже целый год с ними, а ничего не выкинул. А может просто хорошо скрывается? Он ведь точно не такой простой, каким кажется другим. Не то чтобы Волжский хорошо копался в чужих душах. Наверное Московский прав, и ему ещё нельзя доверять

***

Собрание закончилось. Все, судорожно выдохнув, встали и поплелись к выходу, даже не стараясь скрыть заинтересованный взгляд на Григория, который остановился рядом с дверью. Рахим тоже остановился и пытался что-то спросить, но, видимо, понял, что тот его даже не слышит, понуро ушел. Волжский очнулся только тогда, когда заметил светлую макушку. Калининград пытался встать и не навернуться, но получалось у него, откровенно говоря, не очень. Сталинград даже было дернулся помочь ему под ошеломленные взгляды ещё не вышедших из этого несчастного зала городов, но тот лишь бросил короткий зырк и всё же справился сам. Калининград определенно понял, что ему придется задержаться, но совсем не торопился, а медленно перекатывался на костылях по ковру в сторону двери. В голове Волжского в это время судорожно крутились шестеренки, пока он пытался вспомнить хоть что-то на немецком. Зря в Поволжье в свое время немцев заселяли что-ли? — Товарищ... — начал Григорий, но потом понял, что так и не спросил имя своего, теперь кажется, подопечного. — Вильгельм Твангсте, — достаточно чисто и близко к русскому языку сказал Калининград. — Да, товарищ Твангсте, — повторил Волжский и прокашлялся в кулак. — Насколько я знаю, Московский уже сообщил вам, что... ну... Как-то не шли слова. — Что мне необходимо жить с вами? — спросил Вильгельм, вцепившись пустым взглядом в глаза напротив. — Да, мне всё известно. — Послушайте, я сам хочу избавиться от всех этих предрассудков, поэтому не буду обращать внимание на ваше немецкое происхождение. — Вы сейчас это делаете, — резко ответил Твангсте, даже не имея желания поправить чужие слова. — Я имею в виду, что буду относиться к вам так же, как и к другому советскому городу. — Вы уж постарайтесь, — сказал Вильгельм, опять подняв только брови и оставив остальное выражение лица неизменным. Пусть ни в тоне, ни во взгляде не было желчи, но слова неприятно надавили на грудь. Это было очень ощутимо, учитывая то, что его голос звучал слишком громко для отвыкших ушей Волжского. Слишком явно, чтобы не чувствовать эмоции. Вильгельм же после просто закрыл глаза на чуть дольше, чем секунду. Опять противный червь сомнения в себе зарылся в его кожу, пробираясь всё глубже. Он ведь был против этого всего, правда. Неужели никто совсем не думает о том, что он необязательно должен был хотеть войны? Да, он никогда этого не показывал, послушно выполнял приказы, стиснув зубы, но выполнял. Он вообще никогда ничего не показывал. Ни своим, ни чужим, которые уже по итогам соглашения стали свои. А он ведь даже был в составе Российской империи, уважал её и учил русский язык. Собственно, до сих пор учит, потому что теперь без него он не выживет. Его просто загрызут и не подавятся, забьют в подворотне и не обернутся, затопчут, как было совсем недавно перед встречей с Григорием. Те его слова были просто моментом редкой слабости. Вы не подумайте, он не хотел говорить на немецком. Теперь ему должно быть стыдно за свое происхождение, которое, вообще-то, изначально даже не было немецким. Однако дела никому до этого нет. Он просто фриц и всё. Хотя Сталинград может... Нет, он ещё не понимает. Или? Волжский ощутил усталость руки, всё это время держащей достаточно тяжелый чемодан, и решился сказать: — Может прогуляемся перед поездом?

***

Необъяснимо, но факт: они медленно, из-за костылей Вильгельма, бродили по узким улочкам Москвы и почти не разговаривали. Гордый Твангсте ещё не отпустил обиду от чужих слов, а потому и не заводил разговор сам, но отвечал, как будто ничего и не бывало. Григорий пытался, правда пытался, вывести разговор во что-то живое. Получая в ответ сухие и ёмкие ответы, он всё же нашел в своих карманах смелость, чтобы тихо, но доводя этим до стыда, проронить хрупкое: — Простите меня. Это было не наплевательское «уж прости» или «извиняй давай». Это было короткое, но этим не менее искреннее извинение. Он извиняется перед тем, кто, определенно зная про судьбу Сталинграда, начал разговор на немецком. Извиняется, даже несмотря на то, что сам должен Калининград ненавидеть чуть ли не больше всех. Извиняется, потому что не ненавидит как все остальные. Калининград заметно дёргается с расширенными глазами. И непонятно, то ли это из-за того, что слова Волжского действительно что-то в нем затронули, укололи в самое чувствительное место, заставив ощущать то, о чем он раньше только читал или слышал; то ли это из-за несущегося на них с громким гудком автомобиля. Его руки немыслимым образом смогли удержать и костыли, и схватить чужую руку, чтобы быстро рвануть вперед и не попасть под колеса. — Gregor, вы что на месте встали? — голос у Твангсте неприятно сорвался, заглушив для Григория середину фразы. — Что? — Вы что не слышали, что на нас машина неслась? — Нет, — смиренно ответил Григорий. — У меня проблемы со слухом после войны. Калининград опять дергается, но в этот раз отворачивается. Потом продолжает идти. Волжский семенит за ним. — Меня Гришей все зовут, — опять тихо, но в этот раз не обреченно, сказал Волжский. — Ты тоже можешь. Пусть Вильгельм ничего и не ответил, но внимательный взгляд Сталинграда поймал момент, когда его плечи расслабились. Неловкость ушла из немногословного диалога, отдав свое место вполне уютным паузам.

***

— Проходи первым, — немного смущенно произнес Волжский, пропуская Вильгельма в вагон поезда. Тоскливо. В вагоне было пустовато , ведь сильно бросалось в глаза отсутствие людей в коридорах купейного вагона. Старенькие побитые лампочки выглядывали из потолка, озаряя желтым светом половики, блестящие лакированные стены и зашторенные окна. Спустя мгновение, как Вильгельм зашел в купе, за ним заскочил и Гриша. — Ты, если голодный, то скажи. — с нескрываемой усталостью сказал Волжский, наконец положив чемодан и размяв руки. — Я купил немного перед отъездом. — Хорошо, — ответил Твангсте и, усевшись на свою койку, стал тихонько разглядывать мужчину, пока тот вытаскивал из кармана брюк скрученную папку и билеты. Сказать друг другу им было пока особо нечего: ни сил, ни настроения на серьезные разговоры не было у обоих. Хотелось просто немного посмотреть в окно, а потом, разморенным мерными звуками движения поезда, кинуть голову на подушку и заснуть. Вильгельм осторожно пристроил свою сумку на край стола, а костыли примостил так, чтобы они посреди ночи не громыхнули при падении, между койкой и столиком. Гриша тем временем уже разложил все вещи и, по-видимому, уже еле находя в себе сил бороться с наступающим сном, всё чаще прикрывал глаза и только изредка вздрагивал, чтобы не удариться лбом о стены вагона. Размеренный стук колес поезда успокаивал, давая возможность опять окунуться в постоянное присутствие звуков, а приглушенный свет ламп уже не резал глаза, а постепенно затухал. — В общем, мне надо было раньше это сказать, еще тогда в коридоре, когда мы впервые встретились... — тихо произнес Твангсте, не отрывая взгляда от своих ног, пока в купе не послышался глухой удар. Чужая голова всё же сначала резко склонилась вправо, а затем утянула тело упасть. К счастью, рядом была подушка. — Простите меня. Прости.