Оркестр и трубы

— Что же делать? — спрашивал сам себя Гриша, пока носился то на кухню, то в спальню. — Как это вообще случилось? В трясущихся руках умещались кружка с плескающейся водой, полотенце, больше напоминавшее тряпку, коробка бинтов вперемешку с таблетками. Где-то в узком коридоре у двери уместился таз с водой, у стены валялись костыли, а шкаф так и вовсе оказался распотрошен: вокруг были раскиданы груды одежды. На кровати в спальне тяжело вздыхало тело. Вообще день начинался хорошо. Декабрьское утро выдалось на редкость для Калининграда солнечным, но всё еще морозным, а потому сразу после пробуждения Гриша пошел нагревать воду в чайнике. Вильгельм тоже скоро проснулся, только заслышав шарканье. Он достаточно бодро вышел из комнаты и даже не споткнулся на пороге, зашел на кухню и.. упал. Кровь отхлынула от его лица, оставив после себя мертвенную бледность, еще до того, как он дрожащими руками стал касаться груди. Теперь Гриша слышал не шум автомобилей за окном, а чужое переменчивое и на мгновение затихающее дыхание. Вильгельм корчился на полу в диком припадке, метался из стороны в сторону, не замечая ничего, и лишь пытался ухватиться за воздух. Оглушительные хрипы из чужого горла привели Волжского в чувства, когда Твангсте уже расцарапал шею до появления маленьких кровяных росинок. Солнце ушло и в квартире заметно потемнело, пока Гриша относил дрожащее тело на кровать. — Чайник, — еле слышен был голос Вильгельма. — Выключи. Совсем забыв о нем, Волжский забежал на кухню, чтобы выключить его и сразу же вернулся. Даже минуты не прошло, но хрипов больше не было слышно. Теперь доносились только короткие стоны — такие издает ломающееся дерево. Спина то сгибалась, то разгибалась от острого спазма, перемалывающего внутренности, расползающегося как смола. Побелевшие в судороге руки пытались нащупать этот очаг боли, впились в ткань рубашки, расковыривали горло короткими ногтями, но впивались глубоко — шея раскраснелась как от горячего клейма и словно пульсировала, если неотрывно следить. Длинная и острая игла будто медленно входила в тело Вильгельма, парализуя его ноги окончательно, скручивая туловище и наконец отключая сознание.

***

Море. Где-то за спиной бушевал шторм, то обманом утихающий на мгновения, то снова заполонявший мозг плесками воды. Трава на дюнах сгибалась к земле под сильным дуновением ветра, гонявшего клубы песка вдоль по берегу всё дальше и дальше. — Du, mein Junge, sei bereit (Вы, мой мальчик, будьте готовы), — несмотря на неистовство природы, хрипловатый голос Людвига был слышен отчетливо. — Sie sind jetzt die Residenz des Ordens. Mehr Verantwortung, mehr Gefahr. So ist das Schicksal (Теперь вы резиденция ордена. Больше ответственности, больше опасности. Такова судьба). С еще большей свирепостью ветер бил в кожу и пробирался под тунику, оставляя после себя табун мурашек. Но двинуться было нельзя. Военная выдержка позволяла держаться столбом, буквально врастая ногами в землю, чтоб не согнуться под буйством природы, и не разжимать кулаков. Не давать хрупким цветам выбраться из захвата, сорваться, улететь прочь. Белый лилии. Они неустанно бились нежными головками и только чудом не теряли лепестков. Эти чудесные цветы крепко сжимали сухие и твердые от мозолей пальцы. Ещё чуть-чуть и, казалось, хрустнет стебель, но нет, держался.

***

— Море. Интересная вещь, не правда ли? Оно получается очень просто, но в понимании для обывателя является сложным вопросом. Нужно лишь взять пространство в его априорной форме, наполнить временем в его самом динамичном и неукротимом модусе, а затем придать этой всей субстанции созерцаемый облик. — со смехом обращается Иммануил. — Я не отрицаю, что для кого-то оно может быть феноменальным — сродни родового гнезда или даже местом силы. Словом, иметь духовную ценность. Но это всё исчезает на фоне его действительного смысла. Буйство стихии — это математический феномен, который человеческий глаз пытается измерить и преодолеть, но всегда терпит неудачу. Эта неудача и заставляет разум работать с идеей бесконечности. Море — это лишь преграда, но в то же время и путь к единению. Оно окружает и заточает. Прежде чем мы осмелимся отправиться в открытое море, чтобы исследовать его широты и увериться, можно ли нам в них на что-то надеяться, было бы полезно перед тем бросить еще один взгляд на карту страны, которую мы хотим покинуть и спросить себя вначале, можем ли мы довольствоваться тем, что уже имеем или скорее вынуждены довольствоваться. Ваши мысли, Вильгельм? А мыслей и не было. Пусть Твангсте и понял своего собеседника полностью, но какая-то часть его сознания блокировала, отрицала чужую теорию и не давала разрушить свою. Не хотелось менять уже сформированный и такой святой образ, и понимание собственной приверженности первого мнения о смысле. Вильгельм во многом поддерживал и разделял видение господина Канта, также постоянно развивался в естественных науках, но никогда не задумывался о математической стороне моря. Разве что связь с кораблестроением понятна. Быстро пронесшиеся рядом с его щекой цветастые листья оторвали от крепких размышлений. Узкая улочка, засаженная липами, увела собеседников уже далеко не только в пределах города, но и разума.

***

Море. Оно всегда сопровождало Вильгельма, где бы он ни был, если не вживую, то в звуках, прочно укоренившихся в памяти. Он с легкостью мог представить берег у себя в голове и ощущать себя у воды, даже если в это время сидел в трактире. Хотя, возможно, это ему настолько плотно прилетел снаряд в голову, что нарушилась циркуляция крови и море уже не было морем, а только шумом где-то внутри него. Гул. Пульсация. Треск. Грудь раздирало и пекло так бешено, что хотелось просто выцарапать огромную впадину на месте сердца и ребер, лишь бы это отвратительное чувство прошло. Он старался реже дышать, чтоб не потерять сознание окончательно, и его не нашли среди обломков. Обломков его города и тела. Держаться нет больше сил. Все башни одну за другой окольцовывают и захватывают. Остался один гарнизон на башне Дона, который тоже скоро прогнется под напором советских солдат. Массированные бомбежки и так буквально распотрошили его и извели морально, что единственной надеждой на спасение оставалась только смерть. Как жаль, что он бессмертный. Где-то далеко стало слышно чужие голоса. Разум потухает.

***

— ... и я не знаю, как это объяснить, но оно просто есть. Вот так, без какой-либо причины появилось, перевернуло всё с ног на голову, а думаю-гадаю, почему именно ты. Вроде я должен злиться, да не получается. — немного сипловатое бормотание Гриши медленно выводило из сумрака, приводило в чувство. — Я это к чему говорю, ты ж недавно рассказывал, а не ответил. Некрасиво как-то получилось. Вильгельму бы возмутиться, что Волжский сидит на его кровати, еще и с ним почти в обнимку, но как-то даже язык не поворачивается, пока его так приятно гладят по спине чужие большие руки. — Возможно, хорошо, что ты этого всего не слышишь, не то смотрел бы на меня потом косым взглядом, а я еще понравиться тебе хочу. Хотя даже жаль: я никогда такого никому не говорил, может больше и не скажу, потому что некому. Как я не слышу, так и меня не услышат. Так неприятно, знаешь. В комнате было совсем тихо, а Вильгельм лежал настолько близко, что мог слышать чужое сердцебиение. Большая и теплая Гришина грудь изредка вздымалась после особенно длинных предложений. Такая непривычная теплота и размеренность даже на мгновение потревожило Твангсте, не привыкшего к такому. — Могу только догадываться, что с тобой произошло, и надеяться, что всё образуется. Ты выглядишь слишком усталым в последнее время, — последнее прошептал Гриша и, видимо, собирался уйти. — Людей депортируют, город почти не восстанавливают, а только больше разрушают, — хриплым от долгого молчания голосом ответил Вильгельм, тем самым заставив Волжского крупно вздрогнуть. — Как много ты слышал? — явно удивленно и даже напугано спросил Гриша, что вообще не вязалось с его видом. — С момента, как что-то появилось. — совершенно спокойно продолжил Твангсте и только поелозил головой по постели. Волжский же молчал. Он явно крепко обдумывал, стоит говорить ему или нет, что можно было почувствовать, как потяжелел воздух. — Я слышу только тебя и не знаю почему. — Тебе это мешает? — Нет, наоборот, вроде. Даже хорошо, что я хоть кого-то отчетливо слышу. — Тогда будем говорить чаще, возможно, тебе это поможет. — Ты хочешь мне помочь? — Да, мы ж теперь товарищи. — М-да. Стало как-то неловко. Гриша уже собирался вернуться к своей изначальной идее — спешно ретироваться, но непонятное чувство внутри не давало шевельнуть ни рукой, ни головой. Мозг его придумал идею получше — сделать разговор еще более неловким: — Эм, можно кое-что спросить? — уже громче спросил Волжский и, получив в ответ легкий кивок, продолжил. — Ты в последнее время себя как чувствуешь? Вильгельм же всё не отвечал, а только смотрел. Долго-долго смотрел своими невозможными янтарными глазами, которые в интимном полумраке становились еще выразительнее. На первый взгляд он выглядел вполне здоровым, но, приглядевшись, можно было заметить капельки пота в углу лба, магическим образом на лице проявились пятна шрамов, на которые Гриша никогда не обращал внимания. Чужие зрачки не двигались и продолжали гипнотизировать Волжского, уже не имевшего ни возможности, ни желания уйти, а вот веки непроизвольно дергались, вздымались и опускались. Настолько глубокими могут быть последствия войны, что затронули нервную систему. — Schlecht (плохо), Гришенька. Очень больно, и хочется спать. Давай со мной?