Оркестр и трубы

То, что Вильгельм может сбежать из собственной квартиры было для Гриши поистине неожиданно. А как ещё? На заледенелых улицах сильно морозило без теплой шинели, а Твангсте мало того, что ещё мучился с костылями, так до сих пор не полностью оправился после разрушений города, и потому иногда заклинивал с рукой у спины или груди. Да и они вроде даже сдружились, а тут он исчезает, оставив после себя только небольшой бардак на кровати, пустую конфетницу и десятки разбросанных по комнате бумаг. Вообще они это не обговаривали, но Гриша никогда просто так к Вильгельму не заходил: чаще они просто сидели на кухне и в камерной обстановке разговаривали. Разговаривали много, чего Волжский даже не мог ожидать от Твангсте, но в то же время и очень мало. С тихими обсуждениями из головы Гриши медленно, но верно уходили тревожные мысли как о прошлом, так и будущем. С неба летели хлопья белого снега, такого редкого для Калининграда, пока Вильгельм мог в очередной раз завести шарманку о своей бурной молодости. Нет, Грише правда интересно, ведь, военное дело, пожалуй, — это одна из немногих тем, которую он мог действительно живо обсудить. Да и в очередной раз повосхищаться чужой историей ему не жаль времени. Они еще много чего успеют обговорить, Гриша в этом уверен. “Здравствуй, Волжский. Надеюсь, этот немец тебя не довел, а то я слышал, что может с городами делать такие обстоятельства, как у него. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Собственно, зачем я пишу... Пора бы тебе возвращаться. Отчеты твои читаю, и ты молодец, и Калининград этот. Мы и сами его проверяем, не тебе ж одному, и вроде порядочный вполне, а значит дальше сам сможет справиться. Скоро восстановим ему мосты, и будет жить припеваючи. К письму приложил билеты. Ожидаю тебя увидеть на следующем собрании перед новым годом с нормальным слухом.” Из личного письма Московского. Декабрь 1947 года. Именно это письмо Гриша и выхватил взглядом из валявшихся других писем у рабочего стола Вильгельма. Волжский был готов оббежать весь город в поисках исчезнувшего, но военная выдержка давала держать себя в руках и только обходить квартиру в десятый раз, как будто что-то бы изменилось. К счастью, идей о том, куда бы тот мог пойти было немного: старая скамейка у дома или крыша. Чтобы проверить скамейку, хватало лишь выглянуть в окно, которое очень удачно выходило во двор. Никого. Значит осталось только одно место, так случайно упомянутое Вильгельмом в один из уставших разговоров ночью.

***

— Я знал, что ты скоро меня найдешь, — хмыкнул Вильгельм, даже не повернув головы на скрипнувшую дверь. — И долго ты тут на холоде сидишь? — спросил Гриша и оглянул его, свернувшегося в плед. Вокруг лежали обертки от конфет, так красиво улетающие одна за другой вслед за ветром, и костыли. До того как заметить их, Волжский даже не задумывался о том, каким образом Вильгельм вообще смог забраться сюда. — Лучший отдых — это смена режима, знаешь об этом? Вот я и отдыхаю. Гриша, вздрагивая от холода и стараясь не наступить на бумаги, подошел к краю крыши, откуда Вильгельм свесил ноги. — Я спросил, как долго ты себе ноги морозишь. И так им лучше не становится, а ты еще хуже сейчас сделаешь, Виль, ну нельзя же так. — Гриша правда был готов сорваться и унести его на руках в тепло, но что-то в тоскливом голосе Вильгельма не давало совершить задуманное. — Может пару часов, может больше. Не знаю. Становилось холоднее, а потому Гриша всё ближе двигался к Вильгельму, который почему-то был очень теплым в морозе надвигающегося вечера. — Зачем ты на сюда-то залез? — Захотелось подышать свежим воздухом на высоте. Я так раньше часто делал. — Сбегал на крыши? — Ну конечно, — наконец та самая непонятная тоска стала исчезать из его голоса. — так забавно исчезнуть с собрания, а потом слушать, что я ушёл в трактир или публичный дом. А ведь я совсем не такой. — Не такой? — саркастично спросил Гриша, откровенно насмехаясь. — Конечно. Вильгельм точно не разозлился на пакости Гриши. Они не впервой перекидываются такими шуточкам, заранее зная, что каждый из них на самом деле имеет в виду. — Скоро Рождество, — тихо сказал Твангсте. — Ты будешь праздновать? — Хотелось бы. Давно этого не делал. — Хочешь вместе отметим? — У тебя билеты в Сталинград на 23-е число. — Вильгельм повернул к нему голову. — Ты не успеешь. — Тогда я не поеду. — Не поедешь? — У меня тут ещё много дел. — сказал Гриша и улыбнулся краешками губ, что было слишком неожиданно. Неожиданно не только для Вильгельма, так часто непрерывно смотрящего в чужое лицо словно в ожидании улыбки, но и для самого Гриши. Никогда улыбка не трогала его лицо с начала войны. Счастливое время, достойное радости на лице закончилось, когда радио сообщило злосчастную новость о нападении. Резко, будто по щелчку пальцев, с лица разбуженного Волжского исчезла туманная улыбка, вызванная солнцем, бьющим в окно. Ни хорошая сигарета, ни лишний кубик сахара не наводили настоящей улыбки на лице. Даже новость о победе. От неё в груди снова зажглась искра, способная согреть захолодевшее в окопах тепло, но этого было недостаточно, чтобы разыгрался костер. — Счастливая жизнь начинается со спокойствия ума, не правда ли? — В каком смысле? — Только созиданием можно победить самую сильную тоску внутри себя. Из маленьких шагов складывается долгое путешествие. Из крошечных побед рождается великое достижение. В награду за все страдания из бесконечного хаоса в душе складывается совершенный порядок, который приносит с собой бесконечное и прекрасное облегчение, и ты наконец понимаешь, что у тебя всё хорошо. — теперь и на лице Вильгельма стала появляться улыбка. — Похоже у тебя получилось. Щёлк. В груди снова костер. Он за секунду вырос до необычайных размеров, разошелся ввысь и вширь, опалял языками пламени, трепещущими и царапающими всё внутри. Казалось, что угодно может сейчас произойти. Осколки звёзд сорвутся с неба и исчезнут. Под землю уйдут дома, захватят с собой людей. Исчезнут страны, убийцы и тираны. Резко упадет луна. Весь мир станет пылью. Но всё это останется за гранью сознания, где-то в дали понимания реальности, пока Гриша сидит на крыше, возвышаясь с высоты пятого этажа над таким маленьким и разрушенным, но необъяснимо успокаивающим Калининградом. Теперь и декабрьский ветер не просто морозит щеки, а обжигает, кусает до ярко-красных следов и заставляет руки дрожать. Глаза начинают видеть лучше, хватать малейшие движения, и пусть слезы подступают. А звуки начинают проявляться. Они медленно выползают из закоулков и подъездов, вылетают из окон чужих квартир смехом и свистом чайника, выпрыгивают из-за спины и проявляются из облаков, дыма и пара изо рта. С другой улицы Волжский слышит чужой разговор о вчерашнем снеге, сегодняшнем ужине и завтрашней погоде. Время за концентрацией слуха и внимания чужим историям проходит неумолимо быстро, что Вильгельм, наблюдавший и не моргавший, начинает тереть глаза рукавом. Гриша и не заметит, как Твангсте потом легко положит свою руку на его и чуть сожмет, как ещё раз уставится пронзительным взглядом. Он ничего не заметит глазами, но обязательно почувствует, как только дослушает лай собаки, конечно же.