Оркестр и трубы

— Проснулся? Наконец-то. Вставай, у тебя температура подскочила, а будить не хотелось, — спросил Вильгельм и даже расслабился, что чуть не выпустил костыли из рук. — Садись, я сейчас воды принесу. Он поковылял на кухню, пока Гриша пытался прийти в себя. После их вчерашней прогулки он наверняка простыл, потому что возвращался уже с заметно хлюпающим носом, что было вполне ожидаемо, ведь он болел каждые пять лет стабильно. Единственное, что никогда не удавалось предугадать — это когда именно он заболеет. Однажды болезнь выпала на теплый июнь, когда жар душил вдвойне. Однажды на очень важное собрание, где он сидел с ощущением того, что скоро откинется. В последний раз он болел в начале Сталинградской битвы. — Зачем ты встал, я же сказал тебе посидеть, — вздохнул Вильгельм, а после, как бы с вопросом добавил. — Гриш? Я могу к тебе так обращаться? Ноги, до этого вполне спокойно ведшие его к столу, резко забились и остановились в проходе. Еще и сердце как-то кольнуло. Вот это он, конечно, заболел так заболел. — Кхм, — прокашлялся Волжский, — да. Больше как-то говорить и не получалось. Утренняя сонливость продолжала давить и на мозг, тормозя какие-либо возможные мыслительные процессы, и на глаза, заставляя их моргать всё реже и реже. Гриша глянул на небо за окном. Темно, а значит сейчас где-то в районе восьми утра. — Почему ты так рано встал? — Я, это, готовил, — со слишком уж заметной неуверенностью ответил Вильгельм, перебирая в руках какие-то бумажки. — Ничего интересного. Опиравшимся бедрами на столешницу, он выглядел вполне спокойным, но стоило ему качнуться в сторону стола, как он полетел. Полетел прям резко и наклонно вниз, что еще чуть-чуть и расшиб себе в придачу лоб, если бы его не поймали сильные руки. — Давай выкладывай, что ты скрываешь, — прямо спросил Гриша, но не скрывал теплого и заинтересованного взгляда. — Stollen. Ты не знаешь, — отмахнулся Вильгельм и хотел было встать, но его уже подняли и поставили на ноги. — Всё я знаю. Гриша правда бы посмеялся, но всё же понял, что ситуация серьезная, когда Твангсте никак не отреагировал, хотя обычно бы опять вздернул брови или сощурил глаза. — Что у тебя с лицом? — Тебе должно быть неприятно, что я продолжаю следовать немецким традициям. Тебе должно быть неприятно, что я говорил с тобой на немецком. Тебе вообще должно неприятно находиться со мной. Почему ты ведешь себя так, я не понимаю. — Вильгельм, мы это уже обсуждали. — Да, мы это обсуждали и не раз, но я просто не могу понять, чем ты руководствуешься, продолжая общаться со мной, хотя другие города, насколько мне известно, уже некоторое время присылают тебе письма. И ты на них отвечаешь. Откуда ты знаешь, вдруг я притворяюсь и в любой момент добавлю тебе яд в чай или приставлю пистолет к виску? — Виль, ну что ты такое говоришь. Какой пистолет. Во-первых, у тебя всё точно отобрали, я сам проверял, а во-вторых, тебе бы с костылями наловчиться сначала, а потом уже пистолеты мне приставлять к виску. — Ты меня недооцениваешь. — Прости, — это странное слово уже второй раз за последнее время так легко вылетает у Гриши изо рта, что он скоро привыкнет говорить его при любом разговоре. — Просто я не хочу, чтобы ты был злым. Ты же умный и рациональный, не такой слепой для ненависти как другие. Я знаю, что ты беспокоишься обо мне и хочешь это спрятать, но ты же понимаешь, что силы у тебя уже на исходе? Когда ж ты прекратишь опускать самого себя на какое-то дно? Ты же Прусская столица. Величественная и роскошная. — Уже нет. — Город сейчас нет, а ты да. Ты же всегда был и будешь таким, несмотря ни на какие войны. — А что тогда насчет тебя? Почему ты никак не откроешься опять? Ты пишешь ответные письма, но не собираешься поговорить с другими вживую. Сидишь по ночам здесь с тоскливым взглядом. Думаешь, я не замечаю? Не говори только о моих проблемах, забывая про свои. — Я не забываю. — Хорошо, я не прав. Ты не забываешь, а забиваешь. С ума скоро сойдешь такими темпами, если не начнешь что-то делать. — Да не могу я, сколько бы ни пытался. Я ж не тупой, чтоб сидеть и башкой об стену долбиться, чтоб всё прошло. Мне и Московский все мозги ложечкой выел, и Ленинград успел. Да только всё с тобой прошло. С тобой я опять слышу. — Слышишь? Мир застопорился, а сознание куда-то унеслось, пока Гриша продолжал говорить что-то неразборчивое. — Важен ты мне уже стал, идиот. Хотя это скорее я идиот: держать всех на расстоянии вытянутой руки, а потом взять и эту руку рядом с тобой опустить. Просто потому что говорил с тобой, а ты говорил со мной. Просто потому что только твой голос слышал. Просто потому что чай твой сладкий, а я ж сладкий не люблю, но всё время пил. Просто потому что ты. Ну ничего я не могу и не мог сделать с самого начала. Кончилось дыхание, собственно, как и слова. На душе резко опустело, но не так, словно что-то украли или вырезали, а скорее терпеливо вырезали и просто подали в руки, будто давно ждали этого момента. За окном тем временем уже посветлело, но это скорее от снега, так неожиданно выпадшего с самого утра и отсвечивавшего на небо легкое мерцание. — Всё же было хорошо, почему ты об этом сейчас говоришь? — Устал я просто. Вот и всё. Мысли всякие лезут, понимаешь? — Вильгельм и сам уже выбился из сил с этим разговором, что ослабленно сел на стул, дав костылю упасть на пол. — А всё из-за этого штоллена. — Я уже давно знаю о нем. — В каком смысле? — удивился Вильгельм. — Когда ты его заготавливал, на всю квартиру ромом воняло, что только человек без обоняния не заметит. — Scheiße, он же еще долго выветривается, как я мог забыть, — провал Твангсте и даже смог спрятать лицо куда-то в плечо. — Вот именно. — посмеялся наконец Гриша, почувствовав, как медленно исчезло напряжение. — Откуда ты вообще ром взял? — Бер... — спохватился Вильгельм и перевел острый взгляд на Волжского, чье настроение от упоминания никак не поменялось, и всё же решился продолжить. — Берлин как-то подарил перед войной. Вообще я часто с ним готовил штоллен. Да и один обычно не отмечал. — Ты и сейчас не один. И снова Твангсте упирается своим невозможным взглядом, пробирающимся в самые фибры души. Ну невозможно это выдержать. — Я думал, ты тогда пошутил. — Нет, с шутками у меня не слишком хорошо, — ответил Гриша и довольно шмыгнул носом. — У тебя есть какие-то украшения? Болезнь у него наверняка связана еще и с состоянием города, а значить лечись-не лечись — ничего не поможет. Остается только сидеть под внимательным взглядом Вильгельма, наливающего уже вторую кружку чая.

***

— Ты точно не шутил? — Не шутил. Я правда буду рад отметить с тобой Рождество. И пусть Гриша уже значительно устал каждый раз отвечать на один и тот же вопрос Твангсте, но что ни сделаешь ради чужого счастья. Он знает, как важна для Вильгельма его история, но в то же время знает, как тот будет относиться и к чужой истории, а потому постарается перекроить себя. Было, обсуждали и вздыхали. Как бы тот не скрывал, а вернуться к родному хочется, поэтому кто такой Гриша, чтобы не позволить ему отметить Рождество? Да и вообще, Рождество, знаете ли, такой праздник, когда случаются очень странные вещи. Вот рядом со штолленом на столе оказались и две стопочки водки, хотя Волжский точно помнил, что рюмок у Вильгельма не было. И его совсем не волнует вопрос: "кто, мать его, ест традиционный рождественский кекс с водкой?", пока на шее так удобно устраивается чужая рука, поглаживая жесткие волосы, а губы после выпитой рюмки начинает отдавать жаром, но точно не из-за алкоголя. Словом, утренняя перебранка потихоньку выветривается из памяти, оставляя после себя только этот теплый вечер.