У смерти твои глаза

Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. «Смерть придёт, у неё будут твои глаза».

Иосиф Бродский

Магический Лондон больше не был городом. Он стал зловещей тенью самого себя — серой, влажной клеткой, полной липкого страха и давящей тишины. Здесь исчезли вывески и уличный свет, исчезли голоса и смех. Остались только шаги дозоров, осторожный шёпот и следы крови, которые никто больше не пытался отмыть. Гермиона Грейнджер точно знала, какие улицы лучше обходить, в какие окна не заглядывать, как дышать — коротко и неслышно, — чтобы не привлекать внимание. Они проиграли. Гарри погиб восемь недель назад. Или девять? Время размывается и теряет форму, когда ты урывками спишь в сыром подвале или на голом полу заброшенного магазина, глотаешь холодную фасоль из консервной банки и молишься всем известным магловским богам, чтобы в окно не заглянул патруль Тёмного Лорда. О Роне Гермиона и вовсе не слышала с тех пор, как они разделились на юге. Может, жив. Может, нет. Она больше не позволяла себе надеяться, потому что неоправданная надежда причиняла боль. Сейчас Гермиона пряталась в крохотной комнатке над китайской забегаловкой на Восточной улице. Магия укрытия была слабой — всего пара простеньких защит, но запах специй и постоянный шум давали ложное ощущение нормальности. Волшебница сидела на полу, опершись спиной о стену, сжав зубы от напряжения и не выпуская палочку из тонких пальцев. Завтра она должна была покинуть Лондон. Её заметили. Кто-то уже несколько дней шёл по следу, и она чувствовала это кожей. Каждым капилляром, каждой мышцей, каждой клеткой. Всё её тело уже не просто шептало — оно истошно кричало «беги», а Гермиона за последние недели научилась доверять собственной интуиции. Волшебница обняла колени и уткнулась лбом в руки, на короткий миг прикрывая глаза. Доски под ней были холодными, шершавыми и пахли чужой жизнью — лапшой, маслом, пóтом. Она давно никуда не вписывалась. Не в этот город, не в этот мир, не в прежнюю себя. В голове то и дело проносились имена, как потерявшие силу заклинания. Гарри. Рон. Невилл. Луна. Джинни. Их голоса теперь звучали глухо, будто сквозь толщу воды. Она снова и снова повторяла их в уме, чтобы не забыть, чтобы не позволить миру окончательно стереть их со страниц памяти. А заодно и себя вместе с ними. Голос Гарри первым начал вымываться из воспоминаний, а она цеплялась за обрывки, как за лоскуты ветхого одеяла, которое уже не согревало, а только напоминало, что когда-то было тепло. Последнее, что она сказала ему: «Не геройствуй». Последнее, что он ответил: «Поздно». Блять, Гарри, ты ведь говорил, что мы справимся. Говорил, что план есть. А теперь ты — лишь пепел. А я — трусиха, бегущая по грязным чердакам Лондона. Простишь ли ты меня, Гарри? Потому что я себя — точно нет. Слёз давно не осталось, словно Гермиона превысила все допустимые лимиты на изливающуюся из уголков янтарных глаз боль. С тех пор внутри — только тупая, вязкая пустота, как будто что-то в груди разрезали на части и сшили неправильно. Она вся — сшитая наспех кукла, в грубых стежках и торчащих нитках, лишь отдалённо напоминающая ту Гермиону, которая когда-то верила в силу добра, писала расписания на год вперёд и волновалась из-за экзаменов. Она — тень собственного прошлого, искажённое отражение в кривом зеркале. Та, кем она никогда не мечтала стать. Та, кем она чертовски боялась стать. Теперь она жила не ради победы. Она жила — назло. Назло системе. Назло войне. Назло Пожирателям. Назло Волдеморту. Назло всему, что пыталось её сломать. Гермиона вдруг резко распахнула глаза и прислушалась — что-то было не так. Окружавший её шум вдруг стал раздражающе правильным, будто заранее кем-то срежиссированным: машина за окном резко заглохла; мужчина, что кричал по телефону на улице, умолк; перестала греметь посуда внизу; зазвенели колокольчики над входной дверью. Волшебница застыла. Магия в комнате задрожала, как натянутая струна, словно кто-то пытался ухватить её пальцами, но то и дело промахивался. Грейнджер вскочила, крепче сжала палочку из виноградной лозы и метнулась к двери. Чёрт, они нашли её. Гермиона не знала, как, но чувствовала это также, как зверь, загнанный в угол, ощущает приближение хищника. Сердце колотилось с такой силой, что гул крови в висках в миг смыл все окружающие звуки. Нет, не так! Только не в этом богами забытом месте! Инстинкты взяли верх над страхом и усталостью, и Гермиона вылетела из комнаты слишком быстро. Она не знала, куда бежать. Лишь бы куда-то. Коридор встретил её полумраком и удушающей прелостью затхлого воздуха. Стены будто сдвигались, потолок опускался — всё давило, подгоняло, толкало вперёд. Лестница скрипела под ногами, насмехаясь. Гермиона перескочила через ступеньку, запнулась и почти упала, ударяясь плечом о шершавую стену. Скорей всего потянула связку, но сейчас это всё было неважно. Нужно быстрее! Нужно ещё выше! Она слышала, как хлопнула дверь внизу, и кто-то вошёл в её прежнее укрытие. Шаги его тяжёлые, уверенные, без суеты, как у охотника, который знает, что добыча уже не уйдёт. Что добыча уже угодила в капкан и жаждет спасения, даже если спасением будет смерть. Сердце билось так, будто сейчас прорвёт рёберный корсет и бесформенной кровавой массой обрушится к ногам. Магия под кожей горела, как смертоносный яд. Гермиона развернулась и кинула Протего, создавая за собой щит, на всякий случай. Она добралась до чердачной двери, потянула на себя. Та поддалась, и свежий, прохладный воздух ударил в лицо. Крыша оказалась скользкой от дождя, и Гермиона чуть не упала, когда захлопнула за собой дверь, но всё же устояла и наложила сразу три запирающих заклинания. Руки дрожали. Дыхание рвалось клочьями. — Привет, грязнокровка. Скучала? — тихий, почти ленивый голос раздался прямо за спиной. Гриффиндорка вздрогнула и обернулась. Он стоял там, будто вписанный в пространство на фоне свинцового неба: высокий, в иссиня-чёрной мантии, с чуть влажными от дождя платиновыми волосами, зажатой в длинных пальцах палочкой и этой блядской надменной ухмылкой. Его фирменной ухмылкой. — Малфой, — выдохнула она, как проклятие. — Грейнджер, — он отозвался спокойно, будто приветствовал старую знакомую в уютном пабе, а не пришёл лично обрушить на неё плаху. — Ты всё ещё надеешься выжить, значит. Какая наивность. — А ты всё ещё прячешься за чужими приказами. Какая жалость, — огрызнулась, чуть вскидывая подбородок. — Не всем везёт стать Золотым Трио, — пожал плечами с раздражающей леностью. Она подняла палочку, и пальцы её чуть дрожали от напряжения. — Ещё шаг, и я заставлю тебя пожалеть, что ты меня нашёл. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Хотя тогда пришлось бы обойтись без всей этой романтики под дождём на крыше. Гермиона сощурилась. — Ты всегда был склонен к излишней театральности. Особенно, когда проигрывал. Блондин усмехнулся с лёгкой тенью раздражения на лице. — А ты всегда путала упорство с глупостью. Прямо как Поттер. — Не смей даже произносить его имя, — процедила она. — Гарри умер как герой! — Он умер, — холодно бросил Малфой. — Всё остальное — для глупых сказок. Повисла пауза. Их дыхание параллельными ритмами рвало наэлектризованный воздух. И пока внизу гудел мокрый Лондон, облачённый в приближающуюся осень, здесь, на крыше, среди шума вытяжки и мерного стука капель дождя, два бывших однокурсника, два нынешних врага не сводили пристальных взглядов друг с друга. — Скажи честно, Малфой, ты и правда думал, что я брошу палочку и упаду перед тобой на колени? Он склонил голову чуть вбок, будто размышляя. — В твоих фантазиях — возможно. В моих — ты, скорее, попадаешь Авадой прямо в моё сердце. — Сомневаюсь, что оно у тебя есть, — хмыкнула волшебница. Он сделал шаг ближе, и палочка задрожала в тонких девичьих пальцах от напряжения. — Как банально. Самая умная ведьма своего времени не могла придумать ответа оригинальней? — для всего спектра разочарования ему разве что не хватало закатить глаза. И снова молчание. Вынужденная пауза, чтобы сглотнуть едкое послевкусие неразбавленной ненависти. — Иди к дьяволу, Малфой. — Если ты не заметила, мы уже давно там, Грейнджер. И вместо ответа, Гермиона метнула в него Ступефай, но блондин отбил его с лёгкостью. Его ответный Экспеллиармус последовал так быстро, что она еле увернулась, чувствуя, как скользит подошва ботинок по влажной поверхности крыши. — Мы оба знаем, чем это кончится, — бросил слизеринец. — Знаем. Но я хотя бы заберу с собой часть тебя, Малфой. — Тогда целься лучше, Грейнджер! И она прицелилась. С присущим её упорством и клокочущей в юном сердце яростью. Заклятия срывались одно за другим — Редукто, Конфринго, Петрификус Тоталус, — но Малфой двигался так, будто знал каждый её шаг наперёд. Она забыла, насколько он был ловок. Он не просто отбивался — он играл, и каждый раз, когда она думала, что почти попала, он уже стоял в другом углу крыши, словно издеваясь. Малфой не шутил, не кидал колких фраз, но в его движениях, в этой безупречной точности, в молчаливом превосходстве был вызов. Гермиона чувствовала, как нарастает паника. Внутри всё пульсировало кипящей лавой — адреналин, страх, старая боль. Она знала, что не может сдаться: не здесь, не так, не ему, не чёртову Драко Малфою, не на этой чёртовой крыше. Но она всё же оступилась. На долю секунды потеряла концентрацию, и этого хватило, чтобы слизеринец оказался рядом. Его палочка ткнулась в её шею, прямо туда, где под кожей яростно бился пульс в сонной артерии. — Всё, Грейнджер, — произнёс он негромко. — Это конец. Гермиона смотрела на него снизу вверх дымчато-карими глазами, излучающими всё то неразбавленное отвращение, что рождал в ней этот человек напротив. — Ну так сделай это, Малфой, – прошипела она. Малфой не шевелился и лишь смотрел в её глаза. Все звуки в миг стёрлись, как будто город наконец выдохнул. Раздался шёпот заклинания, и затем мир вокруг исчез, растворяясь в зрачках штормовых глаз напротив. Драко Малфой — последний, о ком она хотела бы думать перед смертью. Драко Малфой — последний, о ком она подумала, прежде чем умереть.