У смерти твои глаза

Сузившиеся до крошечной, болезненно дрожащей точки зрачки никак не хотят фокусироваться на том, что происходит вокруг, и Драко почти уверен, что именно так и ощущается смерть — как яркая, беспощадная вспышка, выжигающая сознание до белого шума, за которой неизбежно наступает вязкая и тяжёлая пустота. Он не рос на магловской концепции рая и ада и мельком узнал о них только на уроках магловедения. Но если маглы вдруг оказались бы правы, если там, куда он сейчас проваливается, действительно существуют врата, решающие, куда направить его душу, то новость была бы паршивой. Вход в рай был бы ему заказан — и он прекрасно это знал. А значит, впереди только бесконечный ад, не слишком отличающийся от той жизни, которой он проживал девятнадцать лет, — та же пытка чувством вины, та же вечная тень чужих решений, та же холодная пустота в груди. Но его это не страшило. Не страшило вовсе, если только она будет жива. Эта упрямая, невозможная ведьма вломилась в его сердце так глубоко и так бесцеремонно, что он даже не понял, когда утратил оборону; растопила ледяную толщу в груди теплом своих грёбанных глаз; пустила по его телу разряд за разрядом своими прикосновениями, от которых кровь начинала бежать быстрее. И орган, который он всю жизнь считал бесполезным куском мороженого мяса, вдруг оказался горячей, бьющейся мышцей — такой живой и такой уязвимой, что он знал: смерть Гермионы не превратила бы его обратно в лёд, нет, она взорвала бы это сердце изнутри, разметав его в клочья и оставив лишь кровавые ошмётки отчаяния на рёбрах. И всё же он не жалел. Не дрогнул. Не усомнился ни на долю мгновения. Драко был горд — впервые в жизни настоящим, чистым, почти священным чувством. Впервые в жизни он сделал что-то правильно. Впервые позволил себе выбор, который не рождал позора, не пах гнилью, не был навязан фамилией, традицией, страхом или тенью Чёрного Лорда. Он умер, признаваясь Гермионе Грейнджер в любви, и уходил, всё ещё слыша в голове дрожащую, обрывающуюся музыку её «Я люблю тебя, Драко». Салазар, он умер счастливым. Умер же? Вдруг белый свет, выжигавший всё до меловой пустоты, медленно рассеивается, словно тонкая вуаль, рвущаяся на свету, и серебристые глаза — ещё секунду назад бьющиеся в предсмертной темноте — встречаются с золотистым взглядом напротив. Звенящая, гулкая тишина в ушах отступает, уступая место тяжёлому, рваному дыханию; колени поддаются под весом тела, упираясь в холодный пол, а воздух, насыщенный запахом тёмной магии, вплетается в знакомые цветочные нотки её духов. Для мёртвого он чувствует слишком много. — Драко… — голос Гермионы дрожит. — Что это было? Я не успела… я не успела произнести заклинание. Малфой моргает, пробуя осознать плотность реальности вокруг. Органы чувств действительно работают — слышат, ощущают, улавливают. Но при этом он не чувствует ни страха, ни волнения, ни этой дрожи, что исходит от девушки. Ни единой чужой эмоции. — Кажется, мы разрушили связь, — шепчет Малфой, вглядываясь в Гермиону так внимательно, будто пытается увидеть в её лице собственное отражение. На пару мгновений между ними повисает молчание. Тягучее, напряжённое. Оно проливается в комнату тяжёлой завесой, вдавливая воздух в стены, и в этой давящей неподвижности почти слышно, как в голове каждого со скрежетом вращаются шестерёнки, собирая невозможное в единственно логичную картину. — …но и сердце, коему нет страха перед последним шагом, — цитирует Гермиона, глядя на свои ладони, всё ещё крепко сжатые вокруг его палочки. — Ритуалу хватило твоего искреннего намерения, Драко. И снова тишина. Но теперь она другая — не просто пустота между словами. Она вязкая, как туман, который время от времени сгущается до такой плотности, что в нём тонут мысли; она давит на рёбра, как будто пространство пытается вытолкнуть из них воздух; она пахнет чем-то неизбежным, распахнувшимся между ними на всю ширину будущего. Эта тишина молчит громче крика — и каждый её удар отдаётся в висках. Гермиона поднимается первой и делает несколько шагов к Драко, протягивая ему палочку. И в этот миг его пронзает колючая, жестокая мысль — такая острая, что почти физически режет сознание: а вдруг вместе со связью исчезли и их чувства? Вдруг их любовь всё же была магической иллюзией? Малфой поднимается с пола, перехватывает древко палочки и в тот же миг ловит встревоженный, до боли честный взгляд напротив. И вместо пустоты, которой он так боялся, на него обрушивается оглушающий, беспощадный прилив любви — такой сильный, что на мгновение темнеет в глазах. Он чувствует, как что-то внутри вздрагивает, срывается с места, расправляет крылья; и Драко приходится задержать дыхание, чтобы не рухнуть назад, не потерять равновесие и не позволить этой волне смести его полностью. Страсть накрывает их так резко, словно в замкнутом, тесном пространстве наконец-то сорвался давно натянутый разряд, и молния, вырвавшись из сердца одного, прорубила прямой путь к сердцу другого. Их губы сталкиваются с силой, словно два мира, столько лет искавшие друг друга на разных орбитах, наконец столкнулись и разлетелись тысячами искр. Губы Гермионы — горячие, влажные — на вкус как сама жизнь, как отчаянное, ускользающее счастье, которое он вырывает у судьбы прямо сейчас. Вкус её дыхания — пряный, сладкий, обжигающий. Пальцы дрожат, когда он обхватывает лицо волшебницы, проводит большими пальцами по влажным щекам, вытирая солёные слезы. Драко отрывается лишь на вдох, и между горячими касаниями губ, между тем, как он ловит её нижнюю губу зубами, как прижимает её ближе, желая раствориться в её теле, он шепчет хрипло, сорванным голосом: — Люблю тебя… люблю… люблю тебя, Гермиона… Шепчет так, словно каждое слово удерживает его в живых. Словно если он не скажет — сердце остановится. А Гермиона отвечает ему не словами, а яростным, жадным сплетением языков, и в этом напоре, в этой почти болезненной искренности чувствуется то же самое: она любит его так же отчаянно, так же смертельно и так же неизбежно. Они не знали, что ждёт их впереди. Не знали, чем закончится война. Не знали, смогут ли когда-нибудь по-настоящему выдохнуть и просто быть. Но впервые за много месяцев страх не сжимал им горло. Они выбрали друг друга и остались живы. А где есть жизнь — там есть и надежда. Тихая, упрямая, тёплая, как её ладонь в его ладони. Как его дыхание, касающееся её виска. Как две сердца, что ищут общий ритм. Они ещё будут спотыкаться, будут сомневаться, будут учиться жить с тем, что пережили. Им ещё предстоит столько — распутывать узлы прошлого, лечить шрамы, снова учиться дышать свободно. Им придётся столкнуться с миром, который не оставляет влюблённым ни одного шанса. Но всё это — впереди. Всё это — их путь, который они наконец могут пройти не в одиночестве. И когда мир снова попробует сломать их — у него ничего не получится, потому что их уже держит не магия, а сила, что не знает ни страха, ни смерти. И имя этой силе — любовь.