У смерти твои глаза

— Я найду другое решение! Оно точно есть! — Гермиона судорожно перебирает книги, рвёт страницы дрожащими пальцами, скидывает тяжёлые, бесполезные тома на пол. Её неразбавленная, чистая, кипящая ярость струится по венам и точно отражается внутри Драко. Но он выглядит слишком спокойным для человека, который только что решил, что его смерть — единственный способ разорвать ритуал. И это злит Грейнджер ещё сильнее. Она хочет подбежать к нему, ударить тяжёлым фолиантом прямо по голове, чтобы стереть с его прекрасного лица эту блядскую маску спокойствия. Прямо сейчас внутри неё умирает целый мир. Земля под ногами разверзлась. Трещит. Её любовь — та, которой она позволила пустить корни в сердце — теперь плавится в огне. Лава заливает надежды, вспенивается багровыми пузырями, и всё, что ещё вчера было живым и тёплым обращается в пепел. В тяжёлый, серый, горький пепел, который оседает на языке и под ногтями, въедается в кожу и сдавливает лёгкие. А чёртов Драко Малфой стоит среди их общего апокалипсиса и смотрит на всё с этой своей блядской спокойной ухмылкой. Как будто ему действительно всё равно. Как будто он уже шагнул в эту разверзшуюся пропасть и смирился. Грейнджер в пару длинных шагов оказывается перед Малфоем, чуть взлохмаченная, румяная, с красными от уже выплаканных слёз глазами. Она сама — живая боль. — Почему ты не злишься?! — кричит она, хватая его за ворот рубашки. — Почему ты не помогаешь мне найти другой вариант?! — Ты — умнейшая ведьма своего времени, — отвечает он тихо, почти ласково. — Ты уже знаешь, что это единственное решение. Просто боишься это признать. — Драко перехватывает её дрожащие ладони и касается костяшек губами. Гермионе кажется, что она даже не дышит. Лишь сердце упрямо гоняет кровь, но воздух больше не поступает в лёгкие. Она тонет прямо на суше. Бьётся о скалы в собственной груди, как выброшенная рыба: рот открывается, но воздуха нет, и всё, что её ждет — медленная агония смерти. — Грейнджер… — начинает он, но тут же исправляется. — Гермиона, если моя смерть — цена твоей свободы, я её заплачу. — Нет. Нет. Нет. — она мотает головой, слова рвутся из её груди шёпотом, но в этом шёпоте злости больше, чем в крике. — Перестань это говорить. Замолчи. Просто заткнись. — Я хочу, чтобы ты жила, Гермиона. Чтобы пережила и Волдеморта, и войну. Чтобы однажды… Но прежде чем Драко договорит, Гермиона бросается к нему, целуя так яростно, будто пытается стереть его слова языком, губами, кровью. Она чувствует металлический привкус — то ли от его губ, то ли от своих. Но ей всё равно. Она целует его жёстко, жадно, неистово. Так, как целуют, когда хотят заставить замолчать. Когда хотят вырвать из горла любые слова, кроме её имени. Она целует его так, будто этим поцелуем можно удержать мир от разрушения. Но мир уже трещит. И они оба это слышат. И в ответ на эту необузданную ярость Драко отвечает ей обезоруживающей нежностью. Он разрывает этот яростный поцелуй и аккуратно, почти благоговейно проводят пальцами по щеке девушки, по виску, по линии подбородка, и от этого одного прикосновения у Гермионы перехватывает дыхание. Драко смотрит так, словно видит её впервые, словно рисовал этим прикосновением портрет в собственной памяти. Его губы касаются её вновь, но в этот раз медленно тёплым, мягким поцелуем. Он не торопится. Он целует так, как целует тот, кто знает, что время — хрупкая штука, что каждое прикосновение может оказаться последним. Руки Гермионы тянутся к плечам слизеринца, и в этом жесте нет ни требовательности, ни паники, а только бесконтрольное желание быть ближе. Быть к нему прижатой. Делить с ним одно дыхание. Драко подхватывает девушку под бёдрами и поднимает на руки. Она чувствует, как его грудь касается её, как ровный, глубокий, почти хищный вдох проходит сквозь её тело. Он относит Гермиону в спальню и аккуратно укладывает на постель. Ладонь его ложится ей под поясницу, другая — к ключице, и он смотрит на неё так, что Гермиона едва не плачет от любви, что распирает грудь до ломоты. Драко медленно раздевает её, будто лишает брони. Его губы проходят по её телу неторопливо: от ямки в основании шеи к мягкой линии груди, по плоскому животу и по бархатистой коже бёдер. Его дыхание горячее, его поцелуи — почти невесомые, как прикосновение света. Он не пропускает ни одного сантиметра, как будто хочет выучить её наизусть до последнего штриха. А Гермиона — запоминает его. То, как дрожат его руки, когда он касается её сосков. Как едва слышно срывается стон, когда она проводит пальцами по его животу у линии ремня. Как он смотрит на неё так, будто любовь в нём стала слишком большой, чтобы помещаться внутри. Когда Драко медленно входит в неё, она ощущает это не телом, а сердцем. Тепло расходится волной, как будто кто-то распахнул окна, и в комнату ворвался океанский бриз. Это была не страсть и не жадность — это была любовь и чистая, живая, безумно хрупкая нежность.

***

Этой ночью им было не до сна: они лежали в темноте, почти не двигаясь, вслушиваясь в дыхание друг друга, пока первые бледные лучи осторожно не заглянули в комнату. Вместо утренней неловкости Драко молча отлучился в Мэнор, оставив за собой пустоту; а Гермиона смотрела на чашку с кофе так, будто в ней плескалась не горечь зёрен, а сгустившееся предчувствие смерти — настолько плотное, что вызывало приступ тошноты. Всё её тело физически протестовало против решения, которое принял Драко. Он не мог так умереть. Не должен был. Пусть мир станет крошится на части, пусть их пути разойдутся навсегда, пусть она больше никогда его не увидит, но у него должна быть эта жизнь. Долгая. Насыщенная. Яркая. — Ну что, покончим с этим ритуалом? — Драко появился так неожиданно, что Гермиона вздрогнула. — Я не смогу это сделать, — прошептала она, стирая с щёк обжигающе горячие слёзы. — Сможешь, — произносит Драко почти шёпотом, но в этой тишине слова звучат, как приговор. Как звон металлической двери, захлопнувшейся навсегда. — Я не убью тебя! — кричит Гермиона. Её руки дрожат так сильно, что пальцы сами впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли на коже. — Тогда он найдёт тебя, — отвечает Малфой всё тем же ровным, почти спокойным тоном, от которого её передёргивает. — Я придумаю другой способ! — она уже не говорит — захлёбывается, тонет в собственной панике. — Нет. — Я не подниму палочку! — она пытается держаться, но голос срывается на хрип. Внутри Гермионы всё смещается, ломается, словно кто-то запустил руки в грудную клетку и пытается вырвать сердце грубыми пальцами. — Тогда я сделаю это сам. — Но тогда ты убьёшь и меня… — она почти падает к нему, хватаясь за его запястья, за пальцы, за рубашку — за всё, что может удержать его здесь, в этом мире, в этой комнате, в этой последней, отчаянной возможности жить. Драко смотрит прямо в её глаза. Слишком спокойно, предательски спокойно — так смотрят люди, которые уже приняли решение и не оставили себе пути к отступлению. — Гермиона, — произносит он её имя так, будто гладит её по щеке. — Ты должна сделать это. Потому что я выбрал умереть за тебя. Это не громкие слова. Не геройство. Не пафос. Это ядовитая правда, от которой кожа воспламеняется и плавится, как от кислоты. Он протягивает ей свою палочку, и этот жест вспарывает сердце Гермионы наживую. Сдержанность Малфоя всегда была его доспехом, но сейчас — это саван. Она понимала, что должна согласиться. Понимала, и от этого становилось только хуже. Боль поднималась в ней, как кипящая смола, обжигая лёгкие, обволакивая рёбра, заполняя собой каждую клетку. Казалось, ещё чуть-чуть, и она разорвёт её изнутри, вытечет через трещины в коже, оставив от Гермионы лишь оболочку. Гермиона смотрела на Драко — на того, кого любила так безоглядно, как никого и никогда — и чувствовала, как что-то внутри неё ломается с мучительным хрустом. Это была даже не надежда — это было их возможно, их когда-нибудь, их украденное будущее, едва родившееся, едва начавшее прорастать между пальцами. Она хотела закричать, разорвать небо, умолять вселенную, чтобы та дала им ещё один шанс — хотя бы один — но голос предательски застрял где-то в груди, в том месте, где сердце било острой болью. Казалось, оно бьётся уже не кровью, а осколками собственных надежд. Ей было так страшно, что страх превращался в физическое ощущение холодной ладони, методично сжимающей её горло. Пальцы подрагивали, губы тряслись, костяшки белели, а он стоял прям перед ней. Её Драко. Её невозможный свет среди войны. Её запретное счастье, которое судьба дала ей аккуратно в ладони и тут же потребовала вернуть. Он просил о смерти, а она должна была жить. Жить ценой его жизни. И в эту секунду мир перестал быть справедливым, перестал быть добрым, перестал быть хоть сколько-нибудь выносимым. Потому что какая бы магия ни связала их, какой бы ритуал ни назначил цену, — никто не предупредил, что любовь может быть такой огромной, что сама её величина станет приговором. Гермиона попыталась вдохнуть — и вдохнула боль. Попыталась поднять голову — и подняла обречённость. Попыталась найти силы — и нашла только ту хрупкую, последнюю, затихающую искру надежды, которую нужно было задушить собственноручно. Она должна согласиться. Должна сказать «да» и отдать своё счастье обратно небесам. И это было хуже смерти, потому что смерть отнимает жизнь, а это — отнимало всё, что делало жизнь хоть как-то терпимой. — Я люблю тебя, Драко, — выдыхает она как молитву, перехватывая древко. И каждое слово рвётся наружу осколком стекла, раздирая горло. — И я люблю тебя, Гермиона, — отвечает он, едва заметно улыбнувшись, и тонкая, одна-единственная слеза, тяжёлая как ртуть, откалывается от уголка его глаза и медленно падает, теряясь в складках мантии. Её пальцы дрожат так, будто их трясёт не страх, а разряд тока. Гермиона перехватывает палочку и поднимает её в воздух. Драко закрывает глаза. Гермиона делает болезненный, обрывистый вдох. И в этот момент яркая, ослепляющая вспышка вспарывает комнату.