Munchhausen

...пусть Он останется между нами.»

Брюгге, 1708 год

Церковь Богоматери принимала прихожан каждое воскресенье вот уже три века. Внутри неё было холодно благодаря каменным стенам и полу, а потому, для поддержания хоть какого-либо тепла, в ней всегда было много зажжённых свечей, от которых часто кружилась голова. В этом холоде, среди сотен дрожащих огней, Саске Учиха всегда невольно думал о том, что Бог, должно быть, наслаждается тем, что видит. Человек есть единственное животное, которое изобрело для себя необходимость молиться. Коровы не строят храмов, птицы не знают греха, рыбы не нуждаются в спасении души. Только человек, эта случайная вспышка сознания в слепой материи, пожелал объяснить собственную ненужность в мире, созданном явно не для него — и потому продолжает молиться не ради обращения к Богу, а лишь в надежде, что Тот когда-нибудь случайно обернётся. Саске был врачом — как его дядя, как дядя его дяди: профессия передавалась в их семье вместе с домом на Кастанье-Боомстрат и местом в церкви. Он лечил тела, эти несовершенные механизмы, которые ломались без всякой логики и умирали вопреки всем усилиям медицины. Учиха занял своё место в четвёртом ряду справа. Месса должна была начаться с минуты на минуту. Но каково же было всеобщее удивление, когда вместо их пожилого отца Сарутоби вышел незнакомый и до неправдоподобия юный священник. Он шёл к алтарю с тем особенным видом изнеможения, которое Саске часто замечал у пациентов в последней стадии чахотки. Его светлые волосы были влажными от пота, хотя в церкви стоял обычный для неё холод. И лишь голубые глаза — подобно ясному летнему небу, так редко бывавшему в Брюгге в последние годы, — заставили Саске непроизвольно зажмуриться от восторга. Когда священник поднял руки для благословения, рукава сутаны сползли, обнажая запястья болезненной худобы. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Сказав это, он вынул белый платок и, прикрыв рот, осторожно откашлялся тёмной кровью. — Прошу простить то смятение, которое вызвало моё появление. Прошлое воскресенье, как вы знаете, богослужения не было. Ваш пастырь, отец Сарутоби, отошёл к Господу девять дней назад. Погребение его совершилось в четверг в Брюсселе. Несколько женщин всхлипнули и приложили платки к глазам. Почти все прихожане перекрестились. — По распоряжению епископа я прибыл сюда немедля. Меня зовут отец Наруто, и отныне я буду служить в этой церкви. Саске пытался осмыслить услышанные им новости. Девять человек умерли в Брюгге за последние месяцы от болезни, которую Саске не мог ни назвать, ни вылечить. Все они угасали одинаково: сначала слабость, потом бледность, и, наконец, смерть. Кровь уходила из них неизвестно куда, оставляя лишь бледные оболочки. И вот теперь, предположительно, десятый — отец Сарутоби, старик, который всего две недели назад, когда Саске видел его в последний раз, выглядел совершенно здоровым. Но беспокойство о смерти старого священника быстро отступило на второй план — мысли занимала то болезнь нового, то его безукоризненная латынь, какой её учат лишь в римских семинариях. И, кажется, не для одного лишь Саске месса проходила незаметно: остальные прихожане тоже будто слишком скоро позабыли о своём прежнем пастыре, слушая нового с тем заворожённым вниманием, какое оставляют только тем, кто умеет говорить уверенно и красиво. Перед чтением Евангелия было причастие. Когда очередь дошла до Саске, отец Наруто поднял дароносицу и протянул ему облатку. Пальцы священника были тонкими, и когда они случайно коснулись его ладони, ощутимый, словно изнутри идущий холод, заставил Саске на мгновение задержать дыхание. Наруто же держал руку удивительно твёрдо — будто силы покидали всё тело, но упорно задерживались в кончиках пальцев, там, где того требовала служба. По окончании мессы отец Наруто произнёс последнее благословение, повернулся к ризнице и сделал шаг. Ноги его внезапно ослабели, и ему пришлось опереться на алтарь. Он замер, склонившись вперёд и переводя дыхание. В церкви воцарилось молчание. Но Наруто, на удивление всех, вернул послушание телу, выпрямился и упрямо дошёл до двери, скрываясь за ней. Он был слишком худым для своей сутаны, слишком юным для священника, и слишком красивым для тяжело больного — вот первое впечатление, которое сложилось у Саске о новом служителе их церкви. Люди начали выходить. — Господи помилуй, — фрау Юхи всплеснула руками. — Да он же при смерти! Такого цвета лица у живого человека не бывает! — Чахоточный, — сказал старый сапожник, опираясь на палку. — Мой брат так же выглядел перед смертью. Месяца не протянет. — А отец Сарутоби... — Ино держалась за руку отца. — Девять дней назад умер, и никто нам не сказал. Как же так? — Странные дела, — пробормотала торговка. — Очень странные. — И всё же он до жути красив, — произнесла юффер Хьюга как бы между делом, после чего удостоилась взглядов всех присутствующих подле неё. — Чего же вы так смотрите? Неужели я одна это приметила? Разговоры стихали. Саске молча стоял у своего места, поглядывая на дверь ризницы. Наконец церковь опустела, и он двинулся вперёд. Он не знал точно, зачем идёт. Врачебный долг был удобной ложью, но правда была в том, что он не мог уйти, не взглянув ещё раз. Не услышав этот голос вблизи. Не поняв, почему человек, говорящий с такой безукоризненной латынью, так охотно отдаётся Богу, который, если судить по болезни, вовсе не стоит его доверия. Дверь была приоткрыта. Он постучал. — Войдите. Отец Наруто сидел на простой деревянной скамье, прислонившись спиной к стене. Он поднял глаза, слегка разомкнув свои пухлые, но бледные губы, стараясь рассмотреть вошедшего. — Я доктор Учиха, — представился Саске. — Прошу прощения за свою настойчивость, но ваше состояние вызвало во мне... определённого рода беспокойство. Улыбка преобразила лицо священника, сделав его ещё моложе. — Пустяки, — тихо ответил он. — Путь из Парижа долог, ночи здесь сырые. Организм утомился — и только. — Позвольте мне осмотреть вас. — Не стоит. Тело знает свои пределы лучше чужих рук. — Всё же, — мягко возразил Саске, — признаки истощения налицо. Вы соблюдаете строгий пост? — Разумеется. Разве отсутствие пищи не усиливает дух? Саске хотел сказать, что сомневается, будто Бог укрепляет дух тех, кто морит себя голодом; скорее уж Он находит в этом повод послать новую слабость. Но удержал эту мысль при себе. — В городе эпидемия, — сказал он вместо этого. — Люди погибают от малокровия и ваши признаки напоминают мне их. Будьте осмотрительны. — Я стараюсь быть осмотрительным, — спокойно ответил священник. — Но осмотрительность не всегда спасает. — Тогда позвольте хотя бы принести вам укрепляющие средства. Это поможет восстановить силы. — Вы очень добры, но я не могу принять. У прихода нет средств на оплату врача. — Я не прошу оплаты. Они посмотрели друг на друга. В церкви было тихо, только потрескивали свечи. — Почему? — спросил наконец священник. — Считайте это христианским милосердием, — сказал Саске, ненавидя себя за эту банальность. Священник снова улыбнулся. — От человека, который не верит в спасение? — С чего же вы, боюсь спросить, сделали такие выводы, отец? — Взгляд редко лжёт, — ответил Наруто, чуть сощурившись. Саске помолчал немного дольше, чем следовало. — Если вы так уверены, — произнёс он наконец, — почему же позволяли мне подходить к причастию? — А почему я должен препятствовать? — мягко сказал Наруто. — Иногда рука, привыкшая повторять жест, однажды делает его искренне. — Со мной такого не случится. — Это уж только Богу решать. Саске нервно поправил одежду. — В любом случае, Богово — Богу. А врачу надлежит заботиться о телах. И долг мой — помочь вам. — Только долг? Наруто слегка наклонил голову, и свет свечи упал на тонкую линию его шеи. — А что же ещё? — спросил Саске, чувствуя, как пальцы рук на мгновение сжались. — Не знаю. Вы скажите. Священник ждал ответа, но Саске лишь отвёл взгляд. — Я приду завтра после вечерни. Он поклонился и вышел. Дома он долго сидел над журналом записей. После раздумий, написал лишь дату и имя своего нового пациента. Остальное осталось белым пятном с пузырями на странице.

***

На следующий день Саске пришёл с небольшой бутылью тёмного стекла. Дверь ризницы была приоткрыта, как и накануне. В этот раз он вошёл без стука. Отец Наруто сидел на той же скамье, читая книгу. При виде доктора он поднял голову и улыбнулся, откладывая книгу в сторону. — Доктор Учиха. Вы пришли. — Обещал ведь, — Саске достал бутылку из сумки. — Принёс укрепляющее средство. Красное вино с железом и пряностями. Пить дважды в день, по половине стакана. Наруто посмотрел на бутылку. — Благодарю вас. Но всё же я не могу принять... — Почему же? — Господь послал мне эту немощь, — просто сказал священник. — Кто я таков, дабы отвергать то, что Он в мудрости Своей даровал? Саске поставил бутылку на стол с глухим стуком. — Бог также послал людям разум, чтобы они лечили болезни. Или, по-вашему, медицина — это богохульство? — Отнюдь, — Наруто покачал головой. Светлые волосы сдвинулись, открывая висок с нежной кожей. — Но порою болезнь — это не то, что нужно лечить. Порою это то, что должно принять с покорностью. — Принять смерть? Наруто поднял на него глаза. — О, не волнуйтесь за меня, доктор. Господь не позволит мне умереть так просто. Саске сжал пальцы на хрупком горлышке. — В таком случае, — произнёс он, стараясь держать тон, — позвольте предложить вам опыт. Я стану вас лечить. И если лечение не возымеет действия — значит, воля Господня действительно в том, чтобы вы страдали. Но если вы поправитесь — значит, Он желает, чтобы вы жили и продолжали служить Ему в здравии. Наруто задумался. Пальцы его сплелись на коленях — тонкие, бледные пальцы, которые держали дароносицу так твёрдо. — Любопытно, — сказал он наконец. — Вы видите в каждом исходе Божий знак... — Я лишь говорю то, что вы сможете принять. Они посмотрели друг на друга. — Хорошо, — тихо сказал отец. — Я принимаю ваше предложение. Но с одним условием — я буду молиться за вашу душу. — У меня нет души, — ответил Саске. — Есть только нервные центры, которые создают иллюзию личности. — Как печально... Жить без души должно быть очень одиноко. Саске не ответил. Откупорил бутылку и налил вино в небольшой стакан, стоявший на столе. — Выпейте. Священник поднёс стакан к губам и сделал небольшой глоток. — Горько. — Лекарства редко бывают приятны на вкус. Наруто допил остальное маленькими глотками. Когда он поставил пустой стакан на стол, на губах его осталась тёмная влага. Он провёл языком по нижней губе, слизывая вино и заставляя Саске отвернуться к сумке. — Теперь позвольте мне осмотреть вас, — сказал он, доставая стетоскоп. — Если вы того желаете. Саске подошёл ближе. Наруто сидел неподвижно, подняв лицо. На щеках его, прежде совершенно бледных, проступил лёгкий румянец. — Покажите язык. Наруто послушно приоткрыл рот. — Руку. Наруто протянул холодное запястье. Саске обхватил его пальцами, считал удары, глядя на циферблат карманных часов, и стараясь не замечать, как Наруто смотрит на его лицо снизу вверх, не мигая. — Пульс слабый. Расстегните ворот, мне нужно послушать лёгкие. Наруто медленно поднял руки к шее. Пальцы нащупали пуговицы. Ткань расходилась, обнажая белое горло, ключицы и заманчивую впадинку между ними. Саске наклонился, приставляя стетоскоп к груди. — Дышите глубже. Наруто послушно вдохнул — и сразу закашлялся. Саске отстранился. Священник прикрыл рот ладонью, пережидая приступ. Когда убрал руку, на ней остались красные пятна. — Простите, — выдохнул он. — Не извиняйтесь, — Саске убрал стетоскоп обратно. — Левое лёгкое поражено. Сердце слабое. Продолжайте пить вино, иначе через неделю не сможете служить мессу. Наруто кивнул. Начал застёгивать ворот обратно, но несколько раз промахнулся мимо пуговиц, тихо рассмеявшись. — Кажется, снадобье ваше действует слишком быстро. Голова кружится. — Это от железа. Пройдёт. — Надеюсь, — Наруто поднял на него слегка мутные глаза, с аппетитным румянцем под ними. — А то как же я буду служить, если не могу даже сутану застегнуть? Он снова попытался попасть пальцами в петлю и снова промахнулся. — Позвольте, я помогу. Саске шагнул ближе и Наруто послушно опустил руки. Саске застегнул пуговицы одну за другой. — Вам следует отдохнуть. Вино может вызывать сонливость. — Да, — согласился Наруто. — Уже вызывает. Голова совсем лёгкая стала. Он откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза. Длинные светлые ресницы легли на щёки. — Это также пройдёт. — Жаль, — выдохнул священник, не открывая глаз. — Лёгкость могла бы и остаться... Саске смотрел на его длинные ресницы, на приоткрытый рот, обрамленный пухлыми губами, на розовый румянец, разлившийся по бледным щекам. На то, как медленно поднимается и опускается грудь под чёрной тканью сутаны. — Мне пора, — сказал он внезапно. — Я приду завтра. В то же время. Наруто открыл глаза. — Буду ждать, доктор. Саске взял сумку и вышел, не оборачиваясь. Дома он долго сидел у камина. Затем открыл новый журнал, снова написал дату и имя, и записал: Пациент принял укрепляющее. Осмотр завершён. Состояние критическое. Левое лёгкое поражено. Прогноз... В окне виднелся шпиль церкви. Перо замерло над бумагой. зависит от воли Божией? И рассмеялся. Бог, создавший мир, где здоровые тела умирают без причины, а больные играют в святость, должно быть, обладает извращённым чувством юмора.

***

Через несколько недель внезапно скончалась Фрау Юхи. Саске констатировал смерть в шесть часов утра, стоя у её постели и глядя на полое тело, из которого ушла вся кровь. Он записал время смерти в журнал, закрыл глаза покойной и вышел из дома. На улице было, как всегда, пасмурно и зябко. Саске шёл к церкви быстрым шагом, хотя сам не вполне понимал природу этой спешки. Формально он шёл за священником — запись о смерти требовала присутствия служителя церкви. Но где-то между разумом, который знал о правилах, и телом, которое торопило шаг, пролегала тёмная полоса беспокойства, не имевшая отношения ни к фрау Юхи, ни к записям в церковной книге. Может быть, это было то, что отличало людей от животных — способность бояться за другого так же сильно, как за себя. А может быть, это было нечто ещё более простое и ещё более постыдное — обычное человеческое желание видеть то, что притягивает взгляд. Саске толкнул дверь церкви и вошёл внутрь. — Отец Наруто, — позвал он, останавливаясь на пороге кельи. — Прошу прощения за ранний визит, но фрау Юхи скончалась сегодня утром. Требуется ваше присутствие для записи в церковную книгу. Наруто поднял голову — он стоял на коленях перед небольшим распятием, ещё не закончив утреннюю молитву. — Доктор Учиха, — отец медленно поднялся, опираясь ладонью о край скамьи, чтобы удержать равновесие. — Фрау Юхи... Царствие ей небесное. Я сейчас соберусь. Он шагнул к шкафу, где лежала его выходная сутана, но пошатнулся. Саске инстинктивно двинулся вперёд — и Наруто положил ладонь на его грудь, находя своеобразную опору. Холодные пальцы легли на ткань сюртука и один из них случайно скользнул чуть правее, задев то место, где под слоями ткани... Саске замер. — Простите, — выдохнул Наруто. — Голова кружится по утрам. Пальцы всё ещё лежали на его груди. — Вам нужно выпить лекарство, — сказал Саске, чувствуя першение в горле. — Да, — согласился Наруто, наконец убрав руку. — Наверное, вы правы. Саске поспешно налил вино в стакан и протянул его Наруто. Священник взял стакан обеими руками. Он пил медленно, чуть поморщившись и прикусив губу после. — Никак не привыкну к этой горечи, — сказал он тихо. — Главное, что оно действенно, — ответил Саске, отворачиваясь. Наруто поставил стакан на стол, начав надевать выходную сутану поверх обычной. Саске слышал шорох ткани за спиной. — Доктор Учиха? Саске обернулся. Наруто стоял в шаге от него, протягивая руку. — Голова всё ещё кружится, — произнёс он тихо. — Не могли бы вы поддержать меня, пока я застегнусь? — Разумеется. Саске подошёл ближе, придерживая Наруто за локоть, пока тот дрожащими пальцами застёгивал пуговицы спереди. — Благодарю вас, — сказал Наруто. — Не знаю, что бы я без вас делал. Саске коротко кивнул. — Готово. Теперь я могу идти. Они вышли из ризницы — и столкнулись с юффер Хьюга в коридоре. Та держала корзину, прикрытую белой тканью, и при виде их остановилась, округлив глаза. — Доктор Учиха! Отец Наруто! — она чуть покраснела. — Доброе утро. — Доброе утро, юффер, — Саске слегка поклонился. — Что-то случилось? — Хьюга посмотрела на Наруто с тревогой. — Вы так бледны, отец. — Фрау Юхи скончалась, — ответил Наруто тихо. — Мы идём к ней. — О Господи, — Хьюга прижала руку к груди. — Бедная фрау Юхи, я обязана навестить её семью. — Она помолчала, потом подняла корзину. — Я принесла вам немного еды, отец. Свежий хлеб, мёд, яблоки. Прошу вас... — Вы очень добры, — Наруто улыбнулся ей. — Но я не могу сейчас. Мы спешим. — Тогда я оставлю корзину в келье, — Хьюга шагнула к двери. — А когда вернётесь, пожалуйста, съешьте хоть что-нибудь. Вы совсем измучены. Она вошла в келью. Саске и Наруто стояли в коридоре, ожидая. Через минуту Хьюга вышла — и в руках её теперь был плотно сложенный лист, перевязанный тонкой ниткой и запечатанный воском. — Отец, — она протянула письмо Наруто. — Это небольшое пожертвование от нашей семьи. Для церкви. Прошу вас, примите. Наруто посмотрел на письмо. — Не стоит... — Нет, прошу, — Хьюга сделала шаг ближе, взяла его руку и вложила в неё письмо, накрывая сверху своей ладонью. — Церковь нуждается в ремонте. А вы... вам нужны лекарства. Хорошая еда. Возьмите, пожалуйста. Пальцы её сжались на его тонкой руке. Наруто смотрел на неё с тем же кротким выражением, слегка наклонив голову. — Господь воздаст вам за вашу доброту, юффер. — Мне не нужно воздаяния, — прошептала Хьюга, не отпуская его руку. — Мне нужно... чтобы вы поправились. Она погладила его руку, от запястья к пальцам. Саске смотрел на их сплетённые руки. На то, как пальцы Хьюги гладят чужую кожу. На безукоризненно целомудренное лицо Наруто. — Нам пора, — сказал он. — Нас ждут. Хьюга вздрогнула и отпустила руку Наруто, ещё больше покраснев. — Простите, — пробормотала она. — Я не хотела задерживать. Саске взял Наруто под локоть. — Идёмте, отец. Они вышли из церкви. — Какие в этом городе добрые люди, — сказал Наруто. — Юффер Хьюга так обо мне заботится. И вы тоже, доктор. Столько милосердия. — Милосердие, — повторил Саске. — Да. Они шли медленно, Учиха крепко поддерживал священника. — И всё же как печально, — продолжил Наруто тихо, — что в таком благочестивом городе люди умирают один за другим. Бедная фрау Юхи. Она была не так стара, но Господь призвал её к Себе. Саске выдержал короткую паузу, собираясь с силами признаться в собственной слабости. — Это десятый случай за эти месяцы, — сказал он тихо. — И, возможно, одиннадцатый, если считать отца Сарутоби. Я не видел его перед смертью, но думаю, что и он пал от того же. От болезни, которую я не могу вылечить. — Одиннадцатый, — повторил Наруто задумчиво. — Слишком много для такого маленького города. И все они... вы говорите, угасали одинаково? — Да, — Саске посмотрел на него. — Вы что-то знаете об этом? Наруто пожал плечами. — Я встречал подобное раньше. В других местах. — Он помолчал. — Хотя, конечно, не мне судить о медицинских вещах. Это ваша область, доктор. — Вы встречали подобное? Где? — В Париже, — Наруто говорил, глядя вперёд. — В других городах, где мне довелось бывать. Порой случаются такие странные эпидемии. — И что же помогало остановить их? Наруто усмехнулся. — Время. Смерть уходила сама. Когда насыщалась, полагаю. Саске нахмурился. — Насыщалась? — Смерть — тоже своего рода голод, доктор. Она приходит, забирает, что ей нужно, и уходит. До следующего раза. Холод чужой руки проникал сквозь перчатку. — Вы говорите о смерти так, словно она живое существо, — сказал Саске. — А разве нет? — Наруто улыбнулся. — Для вас, врача, она просто прекращение функций организма. А для меня она что-то вроде знакомой, к которой я провожаю людей каждую неделю. — И не устаёте? Наруто помолчал немного. — Устаю, — сказал он наконец. — Очень устаю, если честно. Видеть, как умирают люди, одно и то же, снова и снова... — Он осёкся. — Простите. Болезнь заставляет меня говорить мрачные вещи. — Вы говорили, что Господь призывает к Себе, — напомнил Саске. — Разве это не утешение? — Для них — может быть, — Наруто улыбнулся печально. — Для меня... Знаете, доктор, иногда мне кажется, что Бог создал смерть не как наказание, а как милость. Освобождение от этого мира, который слишком тяжёл для человека. Саске посмотрел на него внимательно. — Вы говорите не так, как другие священники. — Правда? — Наруто наклонил голову. — А как говорят другие священники? — С любовью к Нему и благодарностью за жизнь. — Вы хотите сказать, что любовь к Богу несовместима с пониманием... несовершенства Его творения? Саске остановился, заставляя Наруто остановиться вместе с ним. — Это богохульство, отец. — Это вопрос, — поправил Наруто спокойно. — Скажите, доктор, если Бог всемогущ и милосерден, зачем Он создал болезни? Страдания? Неужели только для того, чтобы мы научились ценить жизнь? Но тогда жизнь — это лишь промежуток между рождением и смертью, где мы пытаемся избежать боли. Где же в этом милосердие? — Церковь говорит, что это испытание. — Церковь говорит много чего, — Наруто улыбнулся. — Но ведь вы же не верите в церковь, доктор. Так зачем спорить со мной, используя её аргументы? — Если вы так думаете, зачем служите? Наруто помедлил, словно взвешивая слова. — А что ещё остаётся мне делать? — Но ведь вы так молоды. Перед вами ещё множество дорог. Наруто посмотрел на него. — Дело не в возрасте, — сказал он тихо. — Когда Господь не дарует ни покоя, ни забвения, служба становится единственным прибежищем. Она хотя бы успокаивает. Саске замер. — Для священника странное желание, — сказал он наконец. — Забвение. Наруто моргнул — и усталость исчезла, сменившись обычной кроткой улыбкой. — Простите, доктор. Болезнь и вино кружат мне голову. Я говорю глупости. — Нет, — Саске сжал его руку крепче. — Не глупости, а слова… не совсем подобающие вашему сану. Наруто рассмеялся тихо. — Все люди устают от жизни рано или поздно. Разве нет? Разве желание покоя — это грех? — Для священника — да. — Тогда я грешник, — Наруто улыбнулся. — Хотя и священник. Как видите, доктор, во мне уживаются противоречия. Они дошли до дома фрау Юхи и остановились у двери. На улице начинал накрапывать мелкий дождь. Саске смотрел на Наруто — на бледное лицо, на губы, что всё ещё казались алыми от вина, на невероятно чистого цвета голубые глаза. — Вы очень странный священник, отец Наруто. — А вы очень внимательны, доктор Учиха, — ответил Наруто, чуть сощурившись. Отец постучал в дверь и та открылась спустя пару мгновений. Дочь покойной стояла на пороге с заплаканным лицом. Наруто вошёл внутрь, пока Саске остался на пороге. Он закрыл глаза, чувствуя, как уже полноценный холодный дождь обрамляет его лицо. Нас учат, что желание пришло в мир через грех. Что до падения человек был свободен от вожделения, что его воля была едина с волей Бога, и потому он не знал разницы между желанием и долгом, что грехопадение разорвало эту целостность. Но если Бог всемогущ — почему Он не исправил это повреждение? Церковь говорила, что без выбора между добром и злом нет заслуги в выборе добра. Грехопадение необходимо, чтобы явить милосердие Божие. Без греха не было бы искупления. Без падения не было бы Христа. Значит, зло служит большему благу — демонстрации божественной любви. Но если зло необходимо для замысла — то оно часть замысла. Инструмент, который Бог создал так же намеренно, как создал добро. Тогда грех — тоже творение Божие. Саске открыл глаза и посмотрел на дверь. Бог также создал тело Наруто именно таким. Создал запястья тонкими — такими, что хотелось обхватить пальцами. Создал шею длинной — линию от уха до ключицы, по которой хотелось провести языком. Создал кожу бледной до прозрачности — так, что вены проступали синими нитями. Если Бог хотел, чтобы мужчина желал женщину — зачем создавал мужские тела, в которых была эта хрупкость? Эта красота, от которой перехватывало дыхание? Эта нежность линий, которая взывала к обладанию? Саске хотел коснуться этих выступающих костей. Обхватить ладонями бока. Прощупать позвоночник. Прижаться губами к впадине между ключиц, зарываясь туда языком. Если грех — творение Божие, то и это желание — от Бога. А если желание от Бога — то, следуя ему, разве нельзя прийти к Творцу? К тому, кто создал и свет, и тьму. И жизнь, и смерть. И спасение, и грех. Двадцать пять лет он прожил в этом городе, окружённый людьми, которые знали ответы. Которые не сомневались. Которые молились, постились, исповедовались — и были уверены, что это правильный путь к Богу. Он кивал, соглашался, следовал правилам — потому что одиночество среди людей всё же лучше, чем полное одиночество. Но сейчас ему казалось, что одиночество, наконец, кончилось. Впервые за двадцать пять лет он чувствовал, что кровь течёт с целью. Что утро имеет смысл. Что прикосновение к чужой коже — даже под предлогом осмотра — вызывает то чувство, ради которого, наверное, и стоило родиться. И церковь велела назвать это грехом, отречься и убить. Но если грех — часть замысла, если зло необходимо для выбора, то почему Бог создал добро таким пустым? Почему правильный путь требует отказа от всего, что придаёт жизни вкус? Почему путь к спасению идёт через подавление желаний, которые Сам же Бог и вложил? Дверь открылась. Наруто вышел, подняв глаза на Саске. — Фрау Юхи упокоилась с миром, — сказал он тихо. Наверное, Бог был хитёр. Потому что вложил в человека тягу к запретному; сделал её, по сути, единственным источником живого ощущения — и пообещал за неё вечный огонь.

***

Стук в дверь раздался около полуночи. Саске поднялся, взял свечу и спустился вниз. На пороге стояла служанка из церкви. — Доктор Учиха, — она говорила, задыхаясь. — Отец Наруто... ему плохо. Очень плохо. Он просил... просил не беспокоить вас, но я испугалась. Он горит, доктор. Весь горит. Саске не помнил, как одевался. Не помнил, как бежал по ночным улицам, держа в руках сумку. Мгновение назад он был у себя дома, а в следующее уже без стука и всяких манер врывался в келью. Наруто лежал на постели. Лицо его было красным и влажным от пота. Он дышал тяжело и прерывисто, а губы его шевелились, что-то бормоча в бреду. Саске опустился на колени рядом и коснулся горячего лба. — Отец, — позвал он. — Вы меня слышите? Наруто медленно открыл глаза. Посмотрел на Саске мутным взглядом, после чего губы его растянулись в слабой улыбке. — Доктор, — выдохнул он. — Простите. Я сказал Шизуне не беспокоить вас... — Хватит, — Саске открыл сумку, достал стетоскоп. — Когда это началось? — Вечером. Сначала озноб, потом жар... Он закашлялся. Саске подставил платок — на белой ткани остались алые пятна, ещё больше, чем было ранее. — Расстегните сутану. Наруто послушно потянулся к пуговицам, но пальцы были слишком медлительны. Саске отстранил его руки и сам расстегнул ворот, обнажая грудь. Он приставил стетоскоп к груди. Сердце отца билось учащённо, хрипы в лёгких прерывали удары. Он передвинул стетоскоп ниже и невольно коснулся пальцами влажной от пота кожи. Наруто лежал неподвижно, прикрыв глаза. При каждом выдохе губы его приоткрывались, выпуская белый пар в холодный воздух церкви, что рассеивался в темноте. Саске замер, завороженно смотря на этот пар. Как бы ни сопротивлялся, он никак не мог перестать думать о том, как легко было бы наклониться и поймать его ртом. Вдохнуть то, что только что было внутри чужого тела. Провести языком по приоткрытым губам, собирая влагу дыхания. Почувствовать сладковатый привкус болезни в лёгких и металлический оттенок крови на задней стенке своего горла. Он отвёл взгляд, убрав стетоскоп. — Лихорадка, — сказал он. — Нужно сбить жар. Он повернулся к служанке, которая стояла у двери. — Принесите холодной воды и чистую ткань. Служанка кивнула и убежала. Саске остался один с Наруто. Священник открыл глаза. — Я умираю? — спросил он тихо. — Нет, — Саске достал из сумки бутылку с настойкой хины. — Но если жар не спадёт к утру, может стать опасно. — Может, Он наконец решил забрать меня, — Наруто улыбнулся слабо. — Или решил проверить, насколько я хорош, — возразил Саске. — Выпейте это. Он налил настойку в стакан, поддержал голову Наруто, невольно забираясь пальцами в волосы, помогая ему пить. Священник сделал несколько глотков и поморщился. — Ещё горче, чем вино. — Потерпите. Наруто допил и Саске осторожно опустил его голову, почувствовав, как влажные светлые волосы прилипли к его пальцам. Служанка вернулась с тазом воды и тканью. Саске смочил ткань, отжал и приложил ко лбу Наруто. — Шизуне, можете идти, — сказал Саске, не оборачиваясь. — Я останусь с ним. — Доктор... — Идите. Я позову, если понадобится ваша помощь. Служанка колебалась, потом поклонилась и вышла. Дверь тихо закрылась и в ризнице воцарилась тишина. Саске снял сюртук, засучил рукава рубашки. Менял компрессы каждые несколько минут. Смачивал ткань, прикладывал ко лбу, к вискам и шее. Вода стекала по бледной коже, оставляя влажные дорожки, которые он провожал взглядом — как они змеились по виску, скользили за ухо, исчезали в светлых волосах. Наруто лежал неподвижно, только дышал с хрипом. Время тянулось. Его пальцы скользили по чужой коже — и он не мог не чувствовать, как влага делает её скользкой, податливой под его ладонями. Не мог не думать о том, как легко было бы провести рукой ниже, к животу, где кожа была ещё более нежной. Или выше, к горлу, где можно было бы обхватить шею пальцами — почувствовать, как хрупок этот позвонок под кожей, как легко было бы сжать и ощутить судорожное глотание под ладонью. Он врач. Он лечит. Это всё, что он делает. Но руки его дрожали, когда он прикасался к Наруто. И мысли были далеки от медицины. Каждое прикосновение оставляло на кончиках его пальцев ощущение жара и влаги. Каждый раз, смачивая ткань заново, он думал о том, сколько ещё раз сможет коснуться этого тела под предлогом лечения, прежде чем жар спадёт и необходимость исчезнет. Около четырёх часов утра Наруто застонал, открыв глаза. — Холодно, — прошептал он. — Это хорошо, — Саске приложил ладонь ко лбу. — Жар спал. Лихорадка проходит. Он поднялся с трудом, разыскал в углу грубую шерстяную рясу. Накрыл Наруто, расправляя тяжёлую ткань по телу. Наруто посмотрел на него ясными глазами. — Вы остались, — сказал он тихо. — Конечно. — Были со мной всю ночь? — Да. Наруто улыбнулся. Неуверенно потянулся рукой из-под рясы и коснулся запястья Саске. — Благодарю вас, — выдохнул он. Пальцы его были снова холодными. Они обхватили запястье Саске и замерли там. — Вам нужно отдохнуть, — сказал Саске хрипло. — Да, — согласился Наруто, но руки не убрал. Саске смотрел на эту руку на своём запястье. Ноги затекли от многочасового сидения на каменном полу. Спина ныла. Но уйти означало разорвать это прикосновение. Он осторожно опустился на край кровати — совсем рядом, так что бедро почти касалось тела Наруто через шерсть. Холодные пальцы так и не отпустили его запястье, теперь лежа между ними как связующая нить. За окном начинало светать. Саске опустил взгляд туда, где их кожа соприкасалась. Большой палец Наруто лежал точно на его пульсе — чувствовал ли он удары? Считал ли, как Саске считал его? Это прикосновение было невинным по форме и абсолютно непристойным по сути, что рождалась в голове врача. Саске думал о том, что если Бог существует, то Он милостив. Потому что дал болезнь как алиби. Жар как оправдание. Ночь как прикрытие для того, что днём при свете было бы невозможно объяснить. Наруто вздохнул, погружаясь в сон. Пальцы его дрогнули на запястье. Саске посмотрел на спящее лицо. На полуоткрытые губы. На светлые ресницы на бледных щеках. Но не убирал руку. Потому что если Бог милостив, значит, Он простит. Простит за то, что врач хочет не просто вылечить. Простит за то, что прикосновения длятся слишком долго. Простит за то, что желание прикрыто заботой, а похоть — милосердием. Если Бог милостив.

***

Саске вернулся домой лишь к середине следующего дня, оставив Наруто мирно спящего в постели. Жар спал и более не поднимался, а потому можно было наконец позволить собственному телу восстановить силы. Он поднялся в свою комнату, снял сюртук и рухнул на кровать, не раздеваясь более. В ту же секунду, закрыв глаза, он провалился в глубокий сон. Учихе редко снились сны, но сегодня было исключением. Ему снилось, что он всё ещё сидит на полу кельи. Держит запястье Наруто, считает пульс. Но пальцы его скользят всё ниже — к ладони, к кончикам пальцев, пытаясь удержать. А Наруто тянется к кому-то другому. Саске смотрит вниз и видит, что сидит не на каменном полу, а на разрубленной пополам туше. Задняя половина мертва, передняя всё ещё дёргается, пытается ползти вперёд. Горячая кровь заливает его колени, пропитывает брюки. Саске дёрнулся и проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. Простыни прилипли к телу. Во рту был привкус меди. За окном стояла беззвёздная ночь. Он с трудом поднялся, понимая, что проспал слишком много, и подошёл к окну. В окне, как всегда, виднелся шпиль церкви. Саске стоял и смотрел на него, чувствуя, как под кожей ползёт липкое беспокойство, которое приходит после нарушения привычного ритма сна. Теперь он не уснёт до утра. Будет лежать в темноте, думая о том, что следовало бы пойти к Наруто, проверить, не вернулся ли жар. Жалкое зрелище — взрослый мужчина, доктор, который выдумывает себе причины навестить пациента посреди ночи. Саске отвернулся от окна. Налил воды из графина. Сделал глоток, но вода не смыла привкус меди и стыда. Он вернулся к окну — и замер, не донеся стакан до стола. По улице шла юффер Хьюга. Одна, ночью, в платье слишком хорошем для случайной прогулки. С шалью, накинутой на плечи. Она шла быстро, крадучись вдоль стен домов и оглядываясь. И двигалась она, конечно же, в сторону церкви. Саске поставил стакан. Вероятность того, что она идёт к отцу была огромной. Куда ещё можно идти ночью в этом городе, где после десяти вечера на улицах не бывает никого, кроме пьяниц и воров? К церкви. К больному священнику, за которым она ухаживала, чью руку гладила на глазах у Саске, не стесняясь, с собственническим жестом женщины, которая имеет право. К тому, на кого она смотрела взглядом, в котором не было ничего духовного. Как и у самого Саске. В груди поднималась тошнотворная ревность. У него не было никаких прав на Наруто. Никаких. Он врач. Наруто — пациент. Мужчина. Священник. Недосягаемый по всем возможным законам — божественным, человеческим, природным. А Хьюга — женщина. Из хорошей семьи. Подходящая партия для священника, если бы тот сложил сан. У неё есть то, чего у Саске никогда не будет — законное право желать. И всё равно. Всё равно внутри него билось это мерзкое, пошлое чувство. Он ревновал. Ревновал до тошноты, до дрожи в пальцах, до желания схватить её за горло и спросить — как ты смеешь?! Ревновал священника к женщине, словно был любовником, имеющим претензии. Словно те несколько часов на полу кельи, когда он менял компрессы и думал о том, как хотел бы провести руками ниже, дали ему хоть какие-то права. Ничего они ему не дали. Только это жгучее унижение от осознания, что он стоит у окна и следит за женщиной, как ревнивый муж. Как жалкий, потерявший голову юнец, который не может совладать с животными инстинктами. И всё же ноги несли его к двери. Кажется, он влюбился. Потерял голову. Мозг кричал — остановись. Напоминал о репутации, о том, что подумают люди, если узнают, что доктор Учиха рыщет по ночам, следя за женщиной из-за ревности к священнику. Напоминал, что у него нет прав. Что это унизительно. Что он выглядит жалким ревнивцем, цепляющимся за человека, который ему не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Но ни один сигнал не доходил до ног. Желание было сильнее разума, сильнее достоинства, сильнее всего, что отличало его от животного. Саске накинул плащ и вышел на улицу. Он шёл быстро, почти бежал, ненавидя себя за каждый шаг. Говорил себе — просто проверю. Просто убежусь, что она пришла по какой-то другой причине. Что там ничего нет. Что он выдумал, накрутил себя от пересыпания. Что он сможет вернуться домой, посмеяться над собственной глупостью и забыть. Но церковь приближалась, и с каждым шагом ложь становилась всё более очевидной. Он не шёл проверить. Он шёл убедиться в том, что уже знал. Чтобы увидеть, как рушится последняя надежда. Чтобы принять, что Наруто — обычный человек с обычными желаниями. Что святость была иллюзией. Что он, Саске, был дураком, который влюбился в выдуманный образ. В окне ризницы горел свет. Слабый, мерцающий свет свечи. Сердце ухнуло вниз, в живот, где свернулось тошнотворным комком. Он подошёл к двери. Она была приоткрыта. Саске остановился на пороге, положил руку на холодное дерево. Конечно, священники не священны. Для чего иначе церковь так настаивала на целибате? Для чего веками создавала правила, ограничения, наказания? Человек не может приблизиться к Богу, пока несёт в себе тело. Тело — это враг духа. Желание — враг святости. Плоть всегда победит, если ей дать хоть малейшую возможность. Потому евнухов и создавали — отрезали то, что мешало приблизиться к божественному. Потому что без этой радикальной меры человек оставался животным. И всё же Наруто казался ему выше этого. Казался тем редким исключением, которое доказывало, что воля может быть сильнее плоти. Что существуют люди, способные преодолеть животное начало не калечась, а просто отказываясь. Надеялся, что если уж Наруто недостижим для него, Саске, то недостижим для всех. Что это будет хоть каким-то утешением в этой унизительной ревности. Саске сжал руку на ручке двери. Подумал, что просто войдёт, убедится, что Бог действительно жесток — и уйдёт. Примет правду. Он толкнул дверь и вошёл. В церкви было темно и холодно. Только из ризницы лился свет — узкая полоса на каменном полу. И звук. Стон. Тихий, протяжный, женский стон, полный того удовольствия, которое не спутаешь ни с чем. Саске остановился посреди нефа. Всё внутри него перевернулось разом — желудок поднялся к горлу, в ушах зашумело от осознания, что ты — жалкий дурак. Что надеялся и проиграл. Что ревновал и был прав. Холодность, с которой он вошёл сюда, исчезла. Доктора не думают об убийстве. Джентльмены не поднимают руку на женщину. Цивилизованные люди держат под контролем примитивные эмоции. Но в этот момент Саске не был ни доктором, ни джентльменом, ни цивилизованным человеком. Он был тем, кем были все под тонким слоем правил — животным. Тем самым существом, которому Бог дал тело с его мерзкими требованиями, дал желания, которые отравляли рассудок, дал ревность, которая превращала разумного мужчину в зверя. Саске шёл к ризнице. Шаги гулко отдавались под сводами. Он не крался. Не скрывал присутствия. Дышал тяжело, сквозь стиснутые зубы, и каждый вдох отзывался болью где-то за грудиной. Он протянул руку и толкнул дверь. Та распахнулась. Наруто стоял, держа запястье Хьюги у своих губ. Светлые волосы растрепались, падали на лоб. Хьюга откинулась на его руке — лицо раскрасневшееся, глаза закрыты, губы приоткрыты, издавая тот самый стон. Тело её обмякло, отдавшись без сопротивления. На белой шее тёмными потёками стекала кровь. На запястье, которое Наруто держал у рта, также виднелись алые капли. Наруто поднял свои красные глаза, посмотрел прямо на Саске и улыбнулся. Затем медленно, словно с ленцой капризного ребёнка, отпустил запястье Хьюги. Та осела, рухнула на пол к его ногам. Наруто провёл языком по губам, слизывая кровь. — Попался, — сказал он тихо. Саске посмотрел на алое пятно на белой шее Хьюги. На то, как оно расползалось, впитывалось в ткань платья. Требовалось наложение жгута, но вены на шее — жгут бесполезен, можно только прижать рану, остановить кровотечение, надеяться, что повреждения не критические. Надеяться? Саске понял, что не двигается к ней. Что стоит и смотрит на Наруто. — Знаете, доктор, — Наруто наклонил голову, рассматривая его, — я думал, вы сегодня не придёте. — Он облизнулся снова, собирая последние капли. — Неужели приревновали? Саске не издал ни звука. — Молчите, — Наруто кивнул. — Понимаю. Трудно подобрать слова, когда видишь... это. — Он посмотрел вниз, на Хьюгу. — Она жива, кстати. Просто спит. Он присел рядом с телом и погладил её по чёрным волосам. — Пришла сама, представляете? Постучала в дверь, вся дрожащая от страха и надежды. Сказала, что не может больше. Что думает обо мне днём и ночью. Что готова на всё. — Наруто улыбнулся. — Я спросил: "На всё?" Она кивнула. Ну, я и взял всё, что она предложила. Он встал, вытирая руки о сутану. — Вы тоже думали обо мне днём и ночью, доктор? Он подошёл к Саске, заглянув тому в глаза. — Злитесь? Нет, не злитесь. Но и не боитесь... Вы растеряны. — Наруто улыбнулся. — Это хуже, правда? Всё ещё пытаетесь понять. Наруто отступил на шаг. — Показать вам представление, доктор? Он взял нож для разрезания облаток со стола. Приложил к первому запястью и глубоко провёл им. Потом ко второму запястью, проводя ещё глубже. — Доктор, — прошептал он, поднимая на Саске затуманенный взгляд. — Доктор, спасите меня. Прошу вас. Я так болен. Так слаб. Мне нужна ваша помощь. Ваши руки. Ваша забота... Он протянул окровавленные руки. Щёки его раскраснелись. Глаза были полузакрыты, ресницы влажные. Губы припухшие, красные. Картина страдания. Совершенная до мельчайших деталей и абсолютно ложная. Кровь, которую он только что выпил, стекала на пол. Наруто шагнул вперёд, падая, почти ложась на пол у ног Саске, выгнув спину. — Спасите меня, — повторил он, издавая мучительный стон. — Пожалуйста, доктор. Я умираю. Вылечите меня. Прикоснитесь ко мне. Сделайте что-нибудь... И рассмеялся, запрокинув голову. — Как вам? — спросил он, поднимаясь на колени и слизывая кровь с предплечий. — Убедительно? Хотите ещё? Могу задрожать, если нужно. Или упасть в обморок к вашим ногам. Я очень хорош в обмороках. За двести лет научился падать так изящно, что ни один балетмейстер не смог бы повторить. Он встал, пошатываясь. — Что же вы молчите? — Наруто наклонил голову. — Не бросаетесь спасать? Не хватаете бинты? Не зовёте на помощь? Он провёл окровавленным пальцем по груди Саске, оставляя алую полосу на ткани сюртука. — Или, может быть... наконец поняли, что я не нуждаюсь в вашей жалости? Саске смотрел на кровь, стекающую по рукам Наруто. На лужу, расползающуюся по полу. — Ох, как вы верили, — Наруто засмеялся. — Как сидели всю ночь, меняя компрессы. Как волновались о каждом моём вздохе. Как трогали меня так осторожно, так нежно... Он улыбнулся, показывая острые клыки. — А я просто лежал и думал, сколько же ещё вы продержитесь. — Вы… — Саске откашлялся, прочистив горло. — издевались надо мной? — Издевался, — согласился Наруто охотно. — Всё время. Когда вы слушали моё сердце стетоскопом, я думал: интересно, слышит ли он, как я замедляю удары специально? Чтобы вы волновались больше? — Он улыбнулся. — Когда вы приносили лекарства, я пил их, зная, что они гниют внутри. Потом шёл и вспарывал живот, чтобы вычистить. Наруто пошатнулся, отступая. — Рвал себе лёгкие изнутри, чтобы вы услышали хрипы. Засовывал пальцы в горло, царапал, чтобы кашлять кровью. Он провёл языком по губам. — Вы же этого хотели, доктор? Больного священника? Мурашки из живота поползли выше, к горлу, и Саске пришлось сглотнуть. — И да, — сказал он, сам делая шаг к Наруто. — И нет. Блондин перестал улыбаться. — Скажите ещё, что не были влюблены. — Я и сейчас влюблён. Только не в больного священника, — Саске наклонился ближе. — А просто в вас. Наруто смотрел на него пару секунд. Потом коротко усмехнулся. — Не понимаю. — Понимаете, — возразил Саске. Он смотрел на лицо Наруто. На то, как быстро уходит румянец — чужой румянец, который давала чужая кровь. На то, как бледнеет и без того бледная кожа. — Сколько времени требуется, чтобы кровь дошла до конечностей после питания? — спросил Саске. — Что? — Вы создавали иллюзию пульса, перераспределяя кровь. Сколько времени после питания проходит, прежде чем вы восстанавливаете полный контроль над телом? — Минут пятнадцать, — тихо ответил вампир. — А сейчас прошло? — Десять минут. Саске кивнул. — И сколько крови вы только что выпустили? — спросил он. — Половину того, что выпили? Наруто замер в ожидании. — Устроили мне представление, вскрыли себе вены, чтобы показать, как хорошо умеете издеваться. Саске наклонил голову. — Чтобы я сделал то, чего вы так ждёте? Убил вас, подарив забвение? — А вы не хотите? — Очень хочу. Только не убить, а владеть вами. Тишина. — Владеть? — Наруто засмеялся. — Доктор, я существую двести лет, я убил столько людей, что... Он не успел договорить. Потому что пальцы Саске вдруг скользнули по холодной коже, собрав кровь. Саске поднёс пальцы к собственным губам и лизнул. Кровь шлюхи, прошедшая через мёртвое тело, горчила на языке. — Священник, — произнёс он, глядя на свои пальцы, — был препятствием. Он облизал второй палец. — Человек был препятствием. Третий палец. — Мужчина, обладающий душой, волей, правом отказать — был препятствием. Наруто попытался отступить, но Саске поймал его холодное запястье. — Вот теперь, — прошептал Саске, — вы точно понимаете. Красные глаза смотрели на него с расширенными зрачками. — Вы хотели, чтобы я разгневался, — Саске сжал запястье сильнее. — Поэтому и устроили весь этот спектакль. Поэтому ослабили себя. Выпустили кровь, которую я и так не хотел видеть в вас. Он притянул Наруто к себе за окровавленное запястье, наклонился, прижался губами к уху вампира и прошептал: — Спасибо. Саске провёл свободной рукой по щеке Наруто, обхватывая лицо ладонью. Большой палец лёг на нижнюю губу. — Что вы делаете? — прошептал вампир, не скрывая нервную насмешку. Саске отпустил его лицо. Обхватил второе запястье — то, из которого кровь текла медленнее. — Пойдёмте. Он потянул Наруто, разворачивая к двери. — Куда? — К алтарю. — Зачем? Саске ответил не сразу. Молчал, пока тащил его через неф, пока их шаги отдавались под сводами. Только когда подвёл к мраморной плите, сказал: — Потому что двадцать лет я смотрел на этот алтарь и думал, что на нём чего-то не хватает. — Он положил руки на спину вампира. — И только теперь понимаю, для кого он всегда стоял пустым. Блондин оглянулся через плечо: — Превращаете свою мерзкую похоть в провидение? — Не похоть, — Саске склонился, глубоко вдыхая запах кожи. — Одержимость. Похоть можно утолить, а я хочу размазать свою сперму по каждому сантиметру вашей бледной кожи. Хочу, чтобы она застыла под вашими ногтями, когда вы будете царапать алтарь. Засохла на ресницах, и вы видели мир лишь сквозь неё. Саске толкнул ладонью между лопаток. — Обопритесь. — Послушайте меня, — начал блондин, но Саске надавил сильнее, заставляя наклониться ниже. Наруто упёрся руками в мрамор. — Нет, — сказал Учиха. — Вы слушайте меня. Он положил обе ладони на спину Наруто. Чувствовал через ткань сутаны позвоночник, лопатки, рёбра. Всё то, к чему прикасался раньше под предлогом осмотра. Всё то, на что мастурбировал ночами. — Вы притворялись, — произнёс он, проводя руками вниз, к пояснице. — Похоже, все двести лет притворялись. Больным, слабым, нуждающимся. Он развернул Наруто лицом к себе. Пальцы нашли пуговицы спереди сутаны. Саске начал расстёгивать их, не отрывая взгляда от лица вампира. — Играли в театр перед каждым, кто проявлял заботу. Третья пуговица. Четвёртая. Наруто молчал. Саске чувствовал, как напряглось тело под его руками. — Хотели, чтобы о вас заботились? Последняя пуговица. Сутана распахнулась, падая с плеч по пояс и обнажая бледную кожу. Саске вновь повернул Наруто, наклоняя того вниз. Посмотрел на бледную кожу. На позвоночник, проступающий так отчётливо. На лопатки, острые, как крылья. Он положил ладонь на поясницу Наруто. — Я тоже дам вам именно то, чего вы хотели, — прошептал он. Он провёл ладонью вверх, по позвоночнику. Рука дошла до шеи. Саске обхватил её ладонью и средний палец лёг точно на адамово яблоко. Наруто замер. — И как же вы мне это дадите? — голос был тихим. — Лечением, — ответил Саске. Он надавил средним пальцем. — Доктор Учиха, — Наруто попытался выпрямиться, но Саске держал крепко, — остановитесь. — Почему? Саске отпустил шею. — Вы позволяли мне лечить вас раньше, — Саске провёл ладонями по обнажённым плечам, вниз, по предплечьям, к запястьям, что уже начали заживать. — Или тогда это была часть игры? Он сжал запястья, касаясь рубцов, что исчезали под прикосновением. Наруто молчал. Саске наклонился, прижался грудью к его спине, а губами к уху. — Скажите мне, — прошептал он, — вы ещё играете? Или уже нет? Дыхание Наруто участилось — ненужное дыхание, скорее привычка, выработанная годами притворства в мире людей. Саске чувствовал, как поднимается и опускается спина под его грудью. — Вы умерли совсем мальчиком? — прошептал он в ухо. — Сколько вам было? — Шестнадцать, — прошептал Наруто. — Шестнадцать, — повторил Саске. Он нехотя отстранился. Обошёл вокруг алтаря, не торопясь, позволяя своим шагам отдаваться эхом под сводами. Встал перед Наруто и посмотрел на него сверху вниз. — От чахотки? — Да. — Долго умирали? Наруто поднял голову. — Долго, — сказал он тихо. — Лежали в постели, кашляли кровью, слабели с каждым днём? Он протянул руку, коснулся щеки Наруто. Провёл большим пальцем под глазом, там, где кожа была особенно тонкой. — Молились? Наруто закрыл глаза, и длинные, светлые ресницы опустились на щёки. Они были слишком красивыми для мальчика — слишком женственными, слишком нежными. Саске подумал о том, что, наверное, когда блондин ещё был жив, когда ходил по улицам в здоровом теле, до того как болезнь съела его изнутри, люди оборачивались, глядя на эти ресницы, на эти губы, на это лицо. — Да. — И Бог не ответил. Саске провёл пальцем вниз по линии скулы, чувствуя под подушечкой пальца каждое место, где кость подходила слишком близко к поверхности. Плоти было слишком мало, чтобы скрыть скелет, и это явно было тело, которое умерло от истощения не меньше, чем от болезни. — Позволил вам умереть в этом теле... Палец скользнул к горлу, к ямке между ключицами. — А потом вы проснулись. И поняли, что застряли в нём навсегда. Он положил ладонь на грудь Наруто, чувствуя отсутствие сердцебиения. — Вот почему вы играете больного, — прошептал Саске. Его рука скользнула ниже, задевая розовый сосок. — Потому что это единственный способ получить то, чего вы хотели тогда. Саске наклонился, сокращая расстояние между своим ртом и шеей Наруто. Поцеловал, медленно, давая этому поцелую растянуться во времени. — Заботу, — выдохнул он в кожу. — Прикосновения. Кого-то, кто будет сидеть у постели и верить, что вы выживете. Доктор вдруг обошёл его. — Но вы не выжили, — прошептал Саске. — Стали монстром и никакая забота это не изменит. Саске посмотрел на тело, лежащее на алтаре, на светлые волосы, растрепавшиеся по мрамору. — Однако, — произнёс он, расстёгивая собственный сюртук, — я смогу вам помочь. Сюртук упал на пол и Саске засучил рукава рубашки. — Потому что я врач, — он положил ладонь на поясницу Наруто, провёл вниз, под ткань, к ягодицам, — и я дал клятву лечить больных. Пальцы сжали плоть, чувствуя, как легко было бы оставить синяки на этом теле, если бы мёртвое тело их держало. Рука скользнула между ног и Саске собственнически сжал член вампира. — А вы, — прошептал он, прижимаясь губами к лопатке, — очень, очень больны. Наруто издал тихий стон, но тут же оборвал его, превратив в смех — будто пытался скрыть удовольствие за насмешкой. — Продолжайте. Мне нравится слушать, как образованный человек оправдывает некрофилию. — Вы не труп. Вы хуже. — Саске провёл рукой вперёд-назад по члену. — Труп не выгибается, когда его трогают. Не твердеет, когда его унижают. Учиха поцеловал вторую лопатку. Потом позвоночник между ними. Спускался ниже, оставляя поцелуи на каждом позвонке, считая их губами и одновременно лаская член блондина. Он выпрямился, отпуская твёрдый член вампира и посмотрел на тело перед собой. — Стой так, — произнёс он, наконец переходя на ты. — Я вернусь через минуту. Он отошёл от алтаря, не оборачиваясь. Шаги его гулко отдавались под сводами, пока он шёл обратно к ризнице, зная — не надеясь уже, а именно зная, — что Наруто останется в точности там, где он его оставил. В ризнице пахло кровью. Хьюга всё так же лежала на полу, бледная и неподвижная. Саске не удостоил её даже взглядом. Его интересовал только сундук с церковными принадлежностями. Он достал флакон со святой водой, несколько крестов разного размера, чётки из полированного дерева и дароносицу. Сложил всё в руки и вернулся в неф. Наруто лежал на алтаре именно так, как ему было велено, что не могло не вызвать улыбки у доктора. — Хороший пациент, — Саске поставил церковную утварь на алтарь рядом с головой Наруто. Взгляд вампира скользнул по крестам, затем вернулся к лицу Саске. — Вы не можете быть серьёзны, — прошептал он. — Я абсолютно серьёзен. Он взял большой напрестольный крест, тот самый, который лежал на алтаре во время каждой мессы. Который священник поднимал над головой, благословляя прихожан. — Открой рот, — сказал Саске. — И не подумаю. Саске усмехнулся. Свободной рукой обхватил челюсть Наруто. — Ты скучаешь по Нему, — произнёс Саске нежно. — Но Он не бросал тебя, ты просто не так Его понял. Наруто дрогнул. Учиха надавил пальцами в точки под скулами, пока рот не раскрылся сам. — Бог создал эту утварь не только для праведников, но и для нас. Для проклятых. Чтобы мы могли найти Его через грех. Потому что если грех — это часть замысла, то и крест в твоём горле — это молитва. Саске толкнул крест внутрь, и дерево скользнуло по языку. Он толкал медленно, давая почувствовать каждый миллиметр вторжения. Наруто подавился сразу, горло сжалось, пытаясь вытолкнуть. — Держи, — прошептал Саске, и левой рукой он потянулся вниз, обхватывая мягкий член Наруто и заставляя кровь снова приливать туда. — И не выплёвывай. Он толкнул крест глубже, и основание вошло в горло, растянув его. Освящённое дерево царапало слизистую, оставляя кровавые борозды. Под рукой Саске член Наруто начал твердеть, наполняясь кровью. — Смотри. Горло режется, а ты твердеешь. Дерево царапает, но чужая кровь приливает вниз. Он сжал член у основания. — Это не проклятие, Наруто. Это замысел. Он двигал крест медленно, вперёд-назад, и каждый раз, когда дерево скользило по горлу, Наруто издавал булькающие, непристойные звуки. — Теперь молись, — сказал Саске. Доктор наклонился к его уху, продолжая двигать крестом и дрочить одновременно. — Я хочу услышать, как ты молишься, пока я тебе дрочу, — прошептал он, сжимая член сильнее. — Хочу, чтобы Он видел это. Наруто попытался, и то, что вышло, было искажённым до неузнаваемости: — Ффче нафф... — крест двигался в горле, когда он пытался говорить, царапал стенки, — Ифе... ефи... на небефефф... Саске дрочил, сжимал у основания, проводил вверх. Большой палец обводил розовую головку. — Громче, — он толкнул крест так глубоко, что Наруто захлебнулся. Тело изогнулось, попыталось вырваться, но Саске держал крепко, одной рукой на кресте, другой на члене, контролируя обе точки. — Бог не слышит тебя, Наруто. — Фа фвятифа... имя... Тфое... Саске ускорился. Рука двигалась быстрее на члене, сжимала жёстче. Он чувствовал, как близок Наруто, как напрягается тело, как ненужное дыхание, становится чаще. — Фа буфет... фоля Тфоя... — голос сорвался окончательно, превратился в мычание. Наруто кончил с крестом в горле. Тело его содрогалось волнами, выгибалось, билось в руках Саске. Член пульсировал в сухих спазмах. Саске не двигался, удерживая крест внутри горла, пока волны оргазма проходили через тело Наруто одна за другой. И только когда последний спазм угас, он начал медленно извлекать крест — дюйм за дюймом, чувствуя сопротивление горла, более не желающего отпускать. Дерево выходило, обагрённое кровью, и когда основание наконец выскользнуло из губ, Наруто закашлялся. — Хорошо, — прошептал Саске, завороженно. — Ты точно больной, доктор, — прохрипел Наруто. — Я буду кем угодно, — Саске вытер кровь с подбородка Наруто, поднёс пальцы к своим губам, лизнул, — если это даст мне право трахать тебя. Он положил окровавленный крест обратно на алтарь, рядом с головой Наруто. — А теперь, — он помог Наруто сесть, придерживая за коленки, — раздевайся полностью. Наруто кротко, будто вновь отыгрывая роль священника, опустил взгляд, и руки его поднялись к поясу, где остатки сутаны всё ещё держались на бёдрах. Дрожащие пальцы нащупали завязки и начали развязывать узел. Ткань соскользнула, обнажая пах с полустоящим членом, влажная головка которого поблёскивала в свете свечей. Саске пожирал его взглядом. Вёл глазами по линиям — от ключиц вниз, по впалой груди с розовыми сосками, по животику, по бёдрам с тазовыми косточками и стройным ножкам. — Красиво, — прошептал Саске. Он взял маленький серебряный крест, размером с ноготь мизинца, и обхватил член Наруто. Блондин смотрел на крест в руке Саске. Понимание медленно проступало в его взгляде. — Туда... это невозможно... — Возможно, — Саске начал медленно двигать рукой, массируя член. Он дрочил терпеливо и под его рукой, медленно, плоть наполнялась кровью. Головка темнела, становилась пурпурной, набухала. Саске поцеловал Наруто, зубами прикусив губу. Затем углубил поцелуй, проникая языком в рот. Чувствовал разницу температур, толкался глубже, исследовал этот рот. Чувствовал острые зубы, которые могли убить, но сейчас были послушными. Саске продолжал дрочить, пока член не стал полностью твёрдым. Он отпустил и поднёс маленький крест к головке, которая теперь была тёмной и уязвимой. — Потерпи немного. Он приложил острый край креста к щели на головке, к уретре, и начал толкать, чувствуя, как серебро разрезает нежную ткань. Наруто пронзительно закричал, и звук отразился от сводов церкви и вернулся эхом, умноженным. Тело выгнулось дугой, руки метнулись вниз, схватили запястье Саске, сжали так сильно, что кости, казалось, захрустели, а ногти — уже не человеческие ногти, а животные когти — впились в кожу. Прорезали её, оставив кровавые борозды. Но Саске не остановился, продолжал толкать крест миллиметр за миллиметром. Серебро входило, разрезая больше, и кровь — его кровь, кровь Саске — выступала вокруг металла, стекала по стволу члена, капая на пол. — Хватит, — Наруто рыдал, слова выходили между всхлипов, и лицо было мокрым от той влаги, которая не была слезами, но выглядела как они, — я больше не могу, это слишком... Крест вошёл наполовину. Саске видел, как вздувается кожа на стволе члена там, где металл проходит внутри, видел, как руки Наруто дрожат на его запястье, но не толкают. — Смотри на меня, — Саске наклонился к его уху, продолжая медленно толкать крест глубже. — Только на меня. Наруто всхлипнул, красные глаза были мутными от боли. — Скажи мне, — прошептал Саске, останавливая движение, давая передышку, — почему ты хотел, чтобы именно я тебя убил? Ты мог найти кого угодно. Охотников. Священников с настоящей верой. Крест сместился на миллиметр, и Наруто застонал. — Я... — голос сорвался, — не хотел просто умереть... — Тогда чего ты хотел? — Саске провёл свободной рукой по его щеке, вытирая влагу. — Я хотел... — Наруто закрыл глаза, и слова выходили с трудом, вырванные болью, — чтобы кто-то... кто-то убил меня... и плакал. Скучал. Помнил. Даже если будет ненавидеть... но помнил... Саске замер. — Ты хотел остаться в чьей-то памяти, — прошептал он. Наруто кивнул, не открывая глаз. — Двести лет... все забывают... я убиваю, и они умирают, и их забывают... а меня никто... никто не помнит... Он не помнит... Последние слова прозвучали совсем тихо, почти неслышно. — Я запомню, — Саске поцеловал его висок. — Каждую линию этого тела. Каждый звук, который ты издаёшь. Каждое слово. Но я не дам тебе умереть. Потому что ты не станешь воспоминанием. Он толкнул крест ещё глубже. — Ещё немного. Он толкнул до конца, и крест вошёл полностью, исчез внутри, и только верхушка креста с его вертикальной перекладиной, окровавленная, торчала из щели. Саске отпустил член, и тот остался стоять, несмотря на боль. Он помог Наруто повернуться, осторожно, потому что каждое движение смещало крест внутри. Наруто шипел от боли, но поворачивался, слушаясь. Когда он стоял спиной к Саске, Саске посмотрел на эту спину, на ягодицы, маленькие, упругие, идеально округлые, и между ними — то место, куда он собирался войти. — Обопрись на алтарь, — сказал Саске тихо, — руками, вот так, и не падай, потому что если упадёшь, крест сместится, и будет больнее. Наруто оперся руками о мрамор алтаря, и Саске взял флакон со святой водой, открыл его и вылил себе на пальцы — холодная жидкость растеклась между ними, капала на пол, и он смазал указательный и средний пальцы обильно, не жалея воды. — Расслабься, — произнёс он, и начал входить пальцами, медленно растягивая. И пока пальцы двигались глубже, чувствуя, как гладкие стенки сжимаются вокруг них, он шептал: — Я вылечу тебя от одиночества. Буду помнить. Буду знать каждый изгиб этого тела. Каждый шрам, который не остаётся. Каждую мысль, которую ты прячешь за улыбкой. Святая вода текла, заполняла кишечник. Он добавил третий палец, растягивая шире. — Вылечу от тоски. Потому что я не отвернусь. Буду смотреть на тебя всегда. Буду желать тебя до последнего вздоха. Буду трахать тебя так, словно каждый раз — последний. Пальцы двигались глубже, нащупывали то место внутри, что заставляло Наруто вздрагивать. — Вылечу от ненависти к тому, чем ты стал. Потому что даже монстр — всё ещё часть Его замысла. Он не проклял тебя. Он создал тебя таким. Как создал меня таким, что я желаю именно это. И я буду рядом. Каждую ночь буду напоминать, что ты не забыт. Что ты — желанен. Он толкнул пальцы ещё глубже и скрутил их внутри. — Ты никогда больше не будешь один. Будешь носить меня в себе, пока существуешь. Мою кровь. Мою сперму. Моё желание. И через меня — Его внимание. Потому что если бы Он не хотел, чтобы тебя трахали — не создал бы тело с этой узостью. С этой нежностью внутри. С этой способностью растягиваться вокруг чужой плоти. Саске вытащил пальцы и взял чётки. — Наклонись ниже, — приказал Саске, и когда Наруто наклонился, он набросил чётки на шею. Обмотал два раза, оставив концы в своих руках, и потянул. Кожа краснела под деревом и Наруто протяжно застонал. Саске расстегнул собственные брюки и, наконец, освободил член — твёрдый так долго, что уже болел. Он щедро смазал его святой водой. Затем приставил головку ко входу и потянул за чётки, притягивая Наруто ближе, заставляя выгнуть спину, и одновременно толкнулся вперёд. Он вошёл — до упора, одним движением, глубоко. Наруто застонал, и крик превратился в хрип, потому что чётки сдавили горло. Саске замер на секунду, чувствуя, как стенки плотно сжимаются вокруг его члена. Это было божественно. Было доказательством, что всё в этом мире имеет предназначение. Что двадцать пять лет ожидания, все эти годы пустоты — всё вело к этому моменту. — Вот так, — прошептал он, ослабляя чётки немного. Он начал двигаться, натягивая чётки на шее. — И если Бог захочет забрать тебя от меня — я убью Бога. Он вытягивался почти полностью и толкался обратно, тянул за чётки в ритм движений, притягивал Наруто на себя. Бусины впивались в шею, оставляя вмятины. Наруто хрипел, задыхался между толчками, и эти звуки были до одурения непристойными. — Пойду в рай, найду Его на троне и перережу горло. Саске толкнулся глубже, и впереди, между ног Наруто, член с крестом внутри качнулся в такт. — Спущусь в ад и вытащу тебя оттуда. Пройду через чистилище, через все круги, через всё мироздание. Саске ускорился, толкался жёстче. — Но останусь рядом. Чтобы ты знал — ты не один. Не проклят. Не брошен Богом. Потому что если Он отвернулся — я не отвернусь. Если Он забыл — я буду помнить. Если Он проклял — я благословлю каждый сантиметр этого тела своими руками, своим ртом, своей спермой. Саске потянул чётки сильнее. И тело Наруто толкалось назад, насаживалось глубже. Саске чувствовал, как нарастает оргазм, как жар концентрируется в паху. Он толкался быстрее, жёстче, целясь в то место внутри, что заставляло Наруто содрогаться. Каждый толчок смещал крест в члене Наруто — серебро резало изнутри, и член дёргался от боли, но оставался твёрдым, пульсировал в такт движениям. — Кончи, — приказал доктор, и голос был хриплым, срывающимся, — кончи с моим членом внутри, с крестом в твоём члене, с чётками на шее. Саске ударил точно в простату, толкнулся глубоко и задержался там, надавливая, растирая это место головкой своего члена. Наруто кончил второй раз за эту ночь. Оргазм прошёл через тело волной — спина выгнулась дугой ещё сильнее, пальцы впились в мрамор алтаря, оставляя царапины, из горла вырвался крик, задушенный чётками. Член сухо пульсировал, а крест резал изнутри при каждом сокращении. Внутри всё сжалось вокруг члена Саске — горячие стенки обхватили так туго, что он застонал, теряя ритм. Толкался быстрее, глубже, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него с каждым движением. Ещё толчок — и он снова задел простату Наруто, почувствовал, как тело под ним содрогнулось. Ещё один — и оргазм накрыл его волной. Он толкнулся до упора и замер там, пульсируя, изливаясь. Горячая живая сперма заполняла мёртвое тело толчками — раз, два, три, — смешивалась со святой водой, наполняла до краёв. Это было лучшее, что он испытывал в этой жизни. Он ослабил чётки, и тело Наруто обмякло, повиснув на его члене. Саске держал его, не давая упасть с алтаря. — Так хорошо, — прошептал он, целуя затылок Наруто, светлые волосы. — Так хорошо внутри... Он медленно вышел, и сперма вытекала, стекала по бёдрам Наруто. Учиха снял чётки с шеи Наруто осторожно, и кожа под ними тут же начала регенерировать. — Ложись, — сказал он мягко, помогая Наруто повернуться, и когда тот лёг на спину на алтарь, Саске увидел его красивое, измученное лицо. Он взял дароносицу, открыл, достал облатку и поднёс к губам Наруто. — Открой рот, — прошептал Саске. — Шире. Высунь язык. Наруто послушно приоткрыл рот, высунув язык, и Саске положил облатку на самый кончик. — Держи так, — произнёс он. — Не глотай. Не прячь язык. Пусть она растворяется медленно. Он закрыл дароносицу, отставил в сторону, и склонился между ног Наруто, раздвигая их шире. Наклонился ближе к анусу, из которого сочилась сперма, смешанная со святой водой. Саске провёл языком по входу — медленно, собирая жидкость. Он углубил язык, проникая внутрь, вылизывая стенки, чувствуя, как они ещё дрожат после недавнего вторжения. Собирал всё во рту — каждую каплю, которую оставил там, всё, что вытекало. Наруто сидел неподвижно, с высунутым языком, на котором таяла облатка. Губы были приоткрыты, глаза полузакрыты, а на бледных щеках проступал лёгкий румянец. Когда Саске собрал достаточно, он выпрямился. Посмотрел на Наруто — на высунутый язык с остатками облатки, на покорное выражение лица. Он наклонился над членом Наруто и медленно выплюнул всё на ствол, на головку, где всё ещё торчал крест. Белая сперма смешалась с красной кровью, стекла, покрыв член густым слоем. — Внутри и снаружи, — произнёс Саске тихо. Он обхватил член осторожно, нащупал край креста и потянул — медленно, миллиметр за миллиметром. Наруто застонал, но язык остался высунутым, послушно удерживая остатки облатки. Крест вышел наконец, окровавленный, и Саске отбросил его на мрамор алтаря рядом с остальными. Наклонился и взял член в рот — полностью, до основания, чувствуя, как головка упирается в горло. Начал сосать медленно, ритмично. Язык обвивал ствол, собирал смесь спермы и крови, глотал. Губы плотно обхватывали, создавая вакуум. Он двигал головой вверх-вниз, каждый раз беря глубже, позволяя члену скользить по языку. Сверху доносились приглушённые стоны — Наруто всё ещё держал язык высунутым, и звуки получались искажёнными, непристойными. Саске чувствовал, как член твердеет в его рту, как кровь — чужая кровь, которую Наруто выпил — приливает туда снова. Он ускорился, брал глубже, позволяя головке проникать в горло при каждом движении. — Глотай, — пробормотал он вокруг члена, не выпуская его изо рта. Наруто сглотнул. И Саске стал сосать быстрее, одной рукой придерживая бедро Наруто, не давая двигаться. Чувствовал, как близок оргазм — как дрожат мышцы под его ладонью. Наруто кончил в третий раз за эту ночь. Тело выгнулось дугой, так резко, что алтарь задрожал. Руки вцепились в тёмные волосы Саске, удерживая его голову на месте. Член пульсировал во рту, и Саске глотал то немногое, что вышло — кровь, остатки своей же спермы. Принимал, держал член во рту, пока последние спазмы не прошли. Он медленно отпустил, провёл языком по головке напоследок, слизывая остатки. Поднялся и притянул Наруто к себе, обнимая и прижимая к груди. — Ты был так хорош, — прошептал он в светлые волосы, гладя по спине. — Так послушен. Так прекрасен. Наруто обнимал его слабо — руки едва держались, и тело было холодным. Саске обхватил его лицо ладонями, заставил посмотреть в глаза. — Никогда не брошу, — произнёс он мягко. — Никогда. Он провёл большим пальцем по нижней губе Наруто. — Буду размазывать свою сперму по этому лицу, пока она не засохнет на щеках. Буду кончать на эти волосы, пока они не слипнутся. Буду метить каждый сантиметр этого тела, чтобы ты помнил — ты теперь мой. Он притянул Наруто к своей шее. — Пей. Пусть я стану частью твоего проклятия, а ты — моей одержимости. Клыки вонзились в вену, и Саске застонал от острой, почти непристойной сладости боли. Это было божественно — буквально божественно. Потому что если Бог создал это ощущение, эту близость смерти и экстаза, эту границу, где кровь перетекает из одного тела в другое, стирая различие между живым и мёртвым. Саске гладил Наруто по волосам, чувствуя, как кровь уходит, как слабость наливается в конечности. Двадцать пять лет он пытался понять каков Бог. Искал Его в книгах, в наблюдениях, в телах, которые резал на анатомическом столе. Думал, что разум — это инструмент познания. Что достаточно глубоко думать и ответ откроется. Но разум может только отделять одно от другого. Называть это — добром, это — злом. Это — жизнь, это — смерть. Это — любовь, это — похоть. А Бог — за пределами различения. Церковь говорила: Бог есть благо. Бог есть любовь. Бог есть справедливость. Как будто Его можно уместить в слова. Как будто, назвав Его "добрым", они поймут Его. Но это ложь. Не потому что Бог не добр — а потому что слово "добрый" перестаёт что-либо значить, когда Он одновременно создаёт и младенца, и болезнь, что его убьёт. Саске наклонился к уху Наруто, чувствуя, как зубы всё ещё держат его вену, как кровь уходит. Саске всегда знал, что Бог жесток — шестнадцатилетний мальчик умирает от чахотки, молясь о спасении, и не получает ответа. Но Бог также милостив — потому что двести лет спустя посылает кого-то, кто увидит в монстре не проклятие, а откровение. Жесток — потому что это "спасение" приходит через одержимость, через насилие, через грех. Милостив — потому что даёт хоть что-то в мире, где легко было бы не дать ничего. Саске пытался примирить эти противоречия. Найти ответ, который объяснит, почему Бог одновременно и то, и это. Почему Он создал желание, если оно грех. Почему Он проклял Наруто, если любит его. Но вопрос был неправильным. Бог не "и то, и это". Он — за пределами "и". За пределами слов, которыми человек пытается Его ухватить. Многолик не потому, что у Него много лиц — потому что любое лицо, которое человек Ему приписывает, уже ложь. Любое имя, которым его называют — уже клетка. Непознаваем не как недостаток. Не как тайна, которую можно разгадать, если думать достаточно долго. А как сама Его природа. Как то, что делает Его Богом. Единственная честность перед Ним — это принять, что ты никогда не поймёшь. И в этом незнании — свобода. Потому что если Бог непознаваем — никто не может сказать, что ты неправ. Церковь не может. Разум не может. Даже Сам Бог не может остановить, потому что Он за пределами понимания. А значит — можно делать то, что церковь называет грехом. Можно любить того, кого разум называет мёртвым. Можно обещать, что никогда не бросишь. Можно пообещать сражаться с непознаваемым — искать Его в раю, в аду, в чистилище. Резать горло каждому ангелу, пока не найдёшь Того, кто думает, что может отнять. Саске посмотрел на дверь ризницы, где лежала Хьюга. — Нам нужно убить эту шлюху, — произнёс он тихо. Наруто замер, отрываясь от шеи. Посмотрел на Саске. Потом медленно улыбнулся, хихикая. — Да, — прошептал он. — Да, доктор. Нам нужно убить эту шлюху. «Каким бы ни был Бог...