Munchhausen

...останься во мне навсегда.»

Брюссель, 1710 год

Саске многому не научился за эти два года. Не научился просыпаться без страха, что постель окажется пустой. Не научился смотреть на Наруто при свечах без желания пересчитать каждую тень на его лице. Не научился верить, что это навсегда. Потому что «навсегда» для смертного — очередная чушь. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Наруто смотрел в окно, на Гран-Плас, засыпанную серым декабрьским снегом. Площадь, летом кишевшая торговцами и ворами, сейчас стояла пустой, и лишь редкие прохожие изредка двигались вдоль стен. — Я прошу о вечности, — Саске поднял чашку с шоколадом. — Что тут непонятного? — Всё. В кофейне было так же пусто. Камин потрескивал в углу, бросая рыжие отблески на тёмные панели стен. И лишь одинокий пожилой господин за соседним столом читал «Gazette de Bruxelles», время от времени поднося к глазам лорнет. Саске сделал глоток и поставил чашку с мягким стуком фарфора о блюдце. Этот разговор он откладывал два года. Два года искал правильные слова, правильный момент, правильную интонацию. И вот теперь сидел в кофейне, где пахло палёным сахаром и чужим табаком, и понимал, что правильного способа попросить о таком не существует. — Через полгода мне исполнится двадцать восемь, — произнёс он, глядя в чашку. — Ещё через пять лет появятся первые морщины. Через десять — седина. Через двадцать лет тело начнёт отказывать. Глаза, которыми я смотрю на тебя, помутнеют. Руки, которыми я касаюсь тебя, станут дрожать. Хирург с дрожащими руками — дурная шутка, но любовник с дрожащими руками — шутка ещё хуже. Он поднял взгляд. — И однажды ты будешь сидеть у моей постели, как я когда-то сидел у твоей. Будешь менять компрессы, которые ничего не изменят. Будешь держать руку, которая уже не сожмёт в ответ. С той лишь разницей, что я умру по-настоящему. Наруто молчал. Профиль его в сером свете окна казался гравюрой — из тех, что печатают в анатомических атласах для обозначения идеальных пропорций. Чёткие линии, безупречная бледность. Слишком красиво для мёртвого, слишком неподвижно для живого. Саске так и не привык к этой красоте. Не уверен, что хотел привыкать. — Если ты хочешь, чтобы я остался, — он понизил голос, — это необходимо. — Нет. — Нет — что? Нет, ты не хочешь, чтобы я остался? — Нет — это невозможно. Наруто наконец повернулся. — Тогда объясни, — сказал Саске. — Почему. — Существо, которое меня обратило... Наруто осёкся. Пальцы его судорожно сжались на краю стола и тут же поспешно разжались, стараясь выдать как можно меньше информации, которую Саске смог бы считать по языку тела. — Договаривай. — Ты не поймёшь. — Попробуй. — Это не вампир, — сказал блондин тихо. — Не в том смысле, в каком вампир — я. Это что-то... древнее. — Он поморщился. — Абсолютное зло. — Абсолютное зло, — повторил Саске без выражения. — Я знаю, как это звучит. — Будто ты пытаешься напугать меня притчей. В глазах Наруто вспыхнула злость — та детская, капризная злость, которую Саске знал так хорошо и которую, если честно, любил. — Я пытаюсь сказать тебе, — процедил он сквозь зубы, — что скорее перережу тебе горло сам, чем отведу к нему. Пожилой господин за соседним столом поднял голову от газеты, нахмурился и снова опустил. Должно быть, решил, что ослышался. — Любопытно, — произнёс Саске после паузы. — И себя тоже? Убьёшь себя после меня? Наруто не ответил, но Саске и не требовался ответ. — Значит, — продолжил он медленно, — ты готов уничтожить нас обоих, лишь бы не возвращаться к тому, кто тебя создал. Но при этом отказываешься объяснить почему. — Потому что ты не поймёшь. — Или потому что тебе удобнее, когда я не понимаю. Наруто прищурился. — Что ты имеешь в виду? — Ты выдаёшь информацию порциями, — сказал Саске. — «Абсолютное зло». «Ты не поймёшь». Достаточно, чтобы я видел твой страх, но недостаточно, чтобы мог с ним что-то сделать. Он наклонился ближе. — Это или трусость, или манипуляция. Что из двух? — Ты... — Или и то, и другое? — Ты не имеешь права так со мной говорить. — Имею, — Саске не отвёл взгляда. — Потому что два года назад ты решил, что я достоин знать правду о тебе. Ты показал мне монстра. И теперь ты не можешь прятаться за полуправдами, как от всех остальных. К столу подошёл официант. Мужчина лет тридцати, с тем особенным сложением, которое выдаёт людей, чья жизнь проходит между кухней и залом: широкие плечи от ношения подносов, крепкие ноги от беготни по лестницам, и руками мясника или пекаря, привыкшими к честной тяжести. — Ещё шоколада, господа? — спросил он с лёгким акцентом. Саске заметил это мгновенно. Едва уловимое изменение в позе: плечи чуть опустились, голова склонилась набок, ресницы дрогнули, опускаясь. И голос, когда Наруто заговорил, стал вдруг особенно тихим, с заметной хрипотцой, что заставляла людей наклоняться ближе и чувствовать себя нужными. — Благодарю вас, — прошептал Наруто. — Вы очень добры, но не стоит. Официант покраснел. Один взгляд, пару фраз — и этот здоровый мужчина уже готов был нести на руках существо, способное вскрыть ему горло за секунду. Человек — единственное животное, которое принимает красоту за беспомощность. — Тогда, быть может, бульону? В такой холод хорошо бы согреться изнутри. Вы выглядите... простите, что говорю, но вы выглядите неважно, сударь. Под столом Саске медленно вытянул ногу. Носок ботинка коснулся лодыжки вампира и скользнул выше, по худой голени. Наруто не изменился в лице, продолжая улыбаться с той же кроткостью. Ботинок двинулся выше. — Может быть, немного бульону, — выдохнул он протяжно, когда носок ботинка прошёлся по внутренней стороне бедра. — Если вас не затруднит... — Ни в коем разе, сударь! Официант просиял. Саске дождался, когда тот начнёт поворачиваться — и надавил всей тяжестью ноги — прямо туда, где под тканью брюк угадывалась слегка твёрдая и уязвимая выпуклость. Улыбка Наруто застыла. — Принесите и мне, — сказал Саске, окликивая официанта. — И уксуса, если найдётся. Мой брат склонен к обморокам. — Конечно, господин. Сию минуту. Официант ушёл. Саске не убрал ногу — напротив, надавил сильнее, вминая носок в пах, чувствуя сквозь кожу подошвы, как плоть под тканью откликается на давление давлением другого толка. — Что ты делаешь? — прошипел Наруто сквозь зубы. — Смотрю спектакль. Саске вновь отпил шоколад — тот окончательно остыл и загустел, но сейчас это казалось уместным. — Продолжай. Мне любопытно, сколько ещё ты продержишься. Он повернул ступню — и давление сместилось, превращаясь в боль. Жёсткий край подошвы вдавился туда, где у живого человека это вызвало бы крик. Наруто втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Саске... — Тише. Он вернётся с минуты на минуту. Саске двинул ногой. Он изучил это тело лучше, чем своё собственное. На скулах Наруто проступил чужой румянец, украденный у кого-то этим утром. — Перестань, — выдохнул он. — Почему? Тебе не нравится? — Нравится, — Наруто посмотрел на него. — Ты прекрасно знаешь, что нравится. — Тогда в чём проблема? — Здесь люди. — И что? — Саске усилил давление, и Наруто прикусил губу до капельки крови. — Ты только что изображал умирающего ангела перед трактирщиком. Покажи, что умеешь притворяться даже в таких обстоятельствах. Шаги за спиной возвестили о возвращении официанта. Саске надавил сильнее, вминая подошву в уже стоящий член. — Вот, господа, — официант поставил на стол две миски с дымящимся бульоном и маленький пузырёк. — Бульон и уксус, как просили. Может, ещё хлеба? — Благодарю, — голос Наруто был чуть выше обычного. — Вы так добры. Он поднял глаза на официанта и улыбнулся. Саске наблюдал, как официант краснеет пуще прежнего. Как наклоняется ближе. Как рука его тянется поправить салфетку и замирает на полпути, не зная, куда себя деть. Скатерть едва доходила до середины стола. Стоило официанту опустить взгляд — и он увидел бы ботинок Саске, втиснутый между худеньких бёдер. Саске повёл носком — медленно, вверх и вниз, — чувствуя, как Наруто каменеет под прикосновением сильнее. Руки Наруто скользнули под стол, накрывая пах, отчего официант нахмурился. — Вам плохо, сударь? — Нет, — Наруто сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Просто... закружилась голова. Простите. — Может, вам прилечь? Наверху есть комната, там тихо... Саске наконец убрал ногу и Наруто, который так протестовал, посмотрел на него с капризным лицом. Глаза его расширились, зрачки были огромными, почти съевшими радужку. — Не стоит беспокоиться. — Саске поднялся, усмехнувшись, и достал монеты. — Мой брат привык к подобным... приступам. — Но, сударь, а как же бульон... — Вы очень помогли. — Монеты легли на стол. — Скажите, есть ли здесь задняя дверь? Он не любит, когда на него смотрят в таком состоянии. Официант помедлил, глядя на деньги. Потом кивнул. — Есть, сударь. Через подсобку, там выход во двор. — Превосходно. — Саске взял пузырёк с уксусом, положив тот в карман. — Проводите нас, будьте так добры. Официант кивнул, всё ещё бросая на Наруто обеспокоенные взгляды. Саске обошёл стол, взяв Наруто под локоть, с силой сжимая пальцы на его руке. Наруто поднялся, еле стоя на ногах от того возбуждения, что беспардонно было прервано на самом интересном. — Идём, бра-тец, — сказал Саске по слогам, издеваясь. — Тебе нужен свежий воздух. Подсобка была тесной. Вдоль стен громоздились бочки, связки сушёных трав свисали с потолочных балок, в углу стоял грубый стол с остатками чьего-то завтрака. Официант шёл впереди, показывая дорогу. — Вот, сударь, здесь дверь во двор. Если вашему брату станет совсем плохо, я могу позвать лекаря, тут недалеко... — Не нужно, — сказал Саске. Рука его скользнула во внутренний карман сюртука, где всегда лежал футляр со скальпелями. Инструменты он носил с собой по привычке, оставшейся с тех времён, когда его могли вызвать к пациенту в любой час; теперь же, когда пациентов не осталось, привычка обрела иное применение. Странно, как легко медицина превращается в своего зеркального двойника. Те же знания, которые позволяют сшить артерию, позволяют и вскрыть её. Та же рука, что останавливает кровотечение, может его и вызвать. Разница была лишь в намерении — а намерение, как известно, материя зыбкая. Движение было быстрым и точным. Скальпель вошёл в шею сбоку, точно между мышцей и трахеей, рассекая наружную сонную артерию. Официант не успел даже вскрикнуть — только дёрнулся всем телом, да захрипел бессмысленно. Саске подхватил его, опуская на пол, придерживая голову так, чтобы та не ударилась о камень и кровь не ушла раньше времени. Наруто стоял в дверях, не двигаясь, пока горячая, ярко-алая кровь била из раны толчками на руки Саске. — Завтрак, — сказал Саске. — Иди сюда. Наруто сделал несколько шагов навстречу. Движения его утратили ту плавность, которую он так тщательно культивировал на публике. Ноздри неконтролируемо раздувались, втягивая запах. — Присаживайся. Наруто послушно опустился рядом с телом, смотря на то место, где кожа расходилась ровными краями. Саске схватил его за подбородок и поднял голову. — Посмотри на меня. Красные глаза, затуманенные голодом, с трудом сфокусировались на его лице. — Ты так старался, — говорил Саске ласково. — Благодарил за доброту голосом, от которого у трактирщика, должно быть, штаны стали тесны. Он слегка надавил пальцами на челюсть. — Двухсотлетний хищник, — продолжал он, — который скулит перед прислугой ради миски бульона, которую даже не станет есть. — Я не... — Молчи. Саске провёл пальцем по его губе. — Знаешь, братец, — он произнёс это обращение нарочито мягко, растягивая, — мне всегда было интересно... Наши родители знают, какой ты жадный на самом деле? Наруто вздрогнул, глаза его потемнели ещё сильнее. — Не знают? — Саске наклонился ближе. — А я вот знаю прекрасно... Саске толкнул его голову вниз, к ране. Губы Наруто успели лишь слегка коснуться крови, когда Саске отдёрнул его обратно. Вампир глухо зарычал. Язык его метнулся по губам, слизывая то немногое, что успел поймать. — Хочешь? — спросил Саске. — Да... — Тогда ответь на вопросы. Почему только древние вампиры могут обращать? Саске видел, как он пытается собрать мысли воедино, как голод мешает ему думать, и это было именно то, чего Саске добивался. Наруто-голодный не умел лгать так же искусно, как Наруто-сытый. Наруто-голодный говорил правду, потому что на ложь не оставалось сил. — Потому что... — Наруто сглотнул, глядя на рану, из которой всё ещё сочилась кровь, — для обращения нужна сила. Много силы. Молодые вампиры не могут... недостаточно... — Недостаточно — чего? — Крови. Возраста. Я не знаю, как это работает, я знаю только, что это так. Саске подтолкнул его лицо к ране. Наруто впился с голодным стоном. Он позволил Наруто пить около десяти секунд, а потом снова схватил за подбородок, отрывая. — Пожалуйста, — выдохнул Наруто. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста, дай мне... — Дать тебе — что? — Саске наклонился к его уху. — Чего ты хочешь? — Кровь. Дай мне кровь. — Проси красивее. Скажи «братик». Наруто по-детски всхлипнул. — Пожалуйста, братик. Пожалуйста. Я так голоден. Пожалуйста, позволь мне... Саске отпустил его и одновременно переместился, опускаясь на колени позади. Пока Наруто приникал к ране, жадно глотая кровь, давясь ей и захлёбываясь, — Саске расстёгивал его брюки. — Такой голодный, — прошептал Саске, стягивая ткань с бёдер. — Такой жалкий. Что бы сказала матушка, если бы увидела тебя сейчас? На коленях перед братом, пока пьёшь из мертвеца? Наруто застонал в рану, и Саске не мог сказать наверняка — от слов или от того, как его пальцы сжали ягодицы, раздвигая. — Но ей бы точно понравилось то, что младший сын учит старшего хорошим манерам. Саске достал из кармана пузырёк и откупорил. Резкий запах уксуса ударил в нос, перебивая медный дух крови. Он плеснул на пол, рядом с телом, не жалея. Старый трюк мясников, которые заливали им прилавки, чтобы отбить запах несвежего товара. Затем он плюнул себе на пальцы и вошёл сразу двумя — грубо, как позволял себе только с ним. Наруто застонал, отрываясь от шеи и выгибаясь в спине. — Тише, братец, — Саске схватил его за затылок и вжал обратно. — Тише. Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Что подумают люди — два брата, в подсобке, один в другом по самые костяшки? Пальцы внутри раздвинулись, и Наруто всхлипнул в рану. — Вот так. Хороший старший братик. Послушный... Он продолжал двигать ими внутри, растягивая. — Почему нельзя пойти к другому древнему? — спросил Саске, добавляя третий палец. Наруто попытался что-то сказать, но вышло что-то невнятное — горло работало, глотая. Саске вытащил пальцы, и Наруто заскулил от потери. — Отвечай. — Правило крови, — нетерпеливо произнёс блондин. — Только тот, кто создал тебя, может создать... того, кого хочешь ты. Линия должна быть прямой. — Почему? — Не знаю! — Наруто почти плакал. — Так было всегда. Я не знаю почему. Саске расстегнул собственные брюки. Член его был твёрдым уже давно — с того момента, когда Наруто начал свой спектакль. Он направил головку ко входу и толкнулся ей, чувствуя, как колечко мышц поддаётся, впуская. — Тогда... Саске толкнулся чуть глубже, и Наруто сильнее выгнулся в пояснице. — Если другой древний меня обратит — что будет? Саске замер, ожидая ответа. Он чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как тело Наруто пытается втянуть его глубже и не может. — Отвечай, — сказал он, — или я выйду и оставлю тебя здесь одного. — Он умрёт, — наконец ответил вампир. — Тот, кто обратит тебя без права — умрёт. А Шикамару... тот, кто создал меня... почувствует. Саске толкнулся до конца одним движением — вбиваясь так глубоко, что Наруто задрожал. — Умница, братец, — выдохнул он, чувствуя, как тело сжимается вокруг него. — Такой хороший и такой узкий. Стон оборвался хрипом, когда Саске вновь вдавил его лицо в рану. — Пей, — приказал он. И начал двигаться. Подсобка была плохо приспособлена для того, что они в ней устроили — каменный пол холодил колени, бочки отбрасывали уродливые тени на стены. Но Саске не замечал ничего, кроме того, что было под ним и вокруг него: тесное, жадное, сжимающееся при каждом толчке нутро. Он смотрел, как его член исчезает между бледных, безупречно гладких ягодиц, и появляется снова, блестящий от слюны. Наруто стонал в рану. Звуки выходили влажными, булькающими, ведь рот был полон крови. Саске ловил себя на том, что подстраивается под ритм этих жадных глотков. Толчок — глоток. Толчок — глоток. Толчок — глоток. Копчик Наруто упирался ему в живот при каждом движении, и Саске надавил на него, заставляя прогнуться ещё глубже и раскрыться шире. — Где он живёт? — Саске вдруг остановился. Наруто не ответил. Он пил, захлёбываясь, и насаживался сам — подавался назад, скуля в мёртвую шею. Мокро хлюпало спереди, где рот Наруто работал над раной; мокро шлёпало сзади, где ягодицы Наруто врезались в бёдра Саске. Два отверстия, оба ненасытные, оба жадно глотающие то, что им давали. Саске пересилил себя, схватив его за волосы и оторвав от раны. — Где? — Париж! — Кровь текла по подбородку Наруто, капая на грудь. — Он в Париже. Саске отпустил волосы, и Наруто рухнул обратно, жадно присасываясь к ране. Крови оставалось мало — тело официанта отдало почти всё, что имело, и толчки из артерии превратились в слабое сочение. Но Наруто продолжал пить, высасывая последние капли, и Саске чувствовал, как с каждым глотком тело вокруг него становится теплее. Саске ускорился. Вбивался с той силой, которая копилась весь день. С того момента, как Наруто сказал «нет» в кофейне. С того момента, как начал хлопать ресницами перед официантом. С того момента, как посмел — после всего, что между ними было — посмел думать, что может отказать. Он трахал его поверх трупа, и при каждом толчке член Наруто елозил по луже, размазывая кровь по головке. Вампир вскидывал бёдра, тёрся об эту кровавую слякоть, трахая пол так же отчаянно, как Саске трахал его. Учиха наклонился, прижимаясь грудью к спине Наруто, чувствуя его лопатки и проводя языком по его шее. — Знаешь, братец, — прошептал он, не сбавляя ритма, — я думал об этом с детства. Смотрел, как ты переодеваешься. Подглядывал в щёлку, когда ты мылся. Трогал себя ночами, представляя, как однажды войду в твою комнату и... Он толкнулся особенно глубоко, ударив в простату, и Наруто захлебнулся стоном. — И вот мы здесь. Младший братик наконец получил то, о чём мечтал. Он выпрямился, обхватил бёдра Наруто обеими руками — там, где тазовые кости выступали под кожей, — и потянул на себя, насаживая глубже. Смотрел, как расходится плоть вокруг его члена, как исчезает ствол в узкой щели между ягодицами, как мошонка шлёпает о промежность с постыдным звуком. — Посмотри на себя, — он шлёпнул по ягодице ладонью, оставляя розовый след на бледной коже. — Старший брат, наследник рода, а течёт как девка с члена младшего. Что бы сказал отец? Наруто всхлипнул что-то невнятное, и Саске ударил снова — по другой ягодице, но уже сильнее. — Не слышу, братец. — Ещё, — выдохнул Наруто в рану. — Пожалуйста... — Что — ещё? — Саске остановился, не выходя, и Наруто капризно затрясся. — Скажи мне. Скажи своему младшему братику, чего хочет его грязная старшая сестрёнка. Он просунул руку под Наруто, нащупал твёрдый, горячий от чужой крови член и сжал у основания. — Хочешь, чтобы братик тебя выпорол? — Он двинул бёдрами. — Или чтобы оттрахал так, что ты забудешь своё имя? — Всё, — Наруто рыдал, пытаясь насадиться глубже и одновременно толкнуться в кулак. — Всё, пожалуйста, всё... — Жадная, — Саске шлёпнул его снова — по тому же месту, где уже наливался румянец. — Ненасытная, дрянь. Он начал двигаться быстрее, жёстче, одной рукой удерживая Наруто за бедро, а другой всё ещё сжимая его член у основания, не давая кончить. — Ты поедешь со мной к Шикамару, — рычал он в ритме толчков. — Потому что я так хочу. Потому что младший братик приказывает. А хорошие старшие сёстры слушаются, верно? — Да... да, буду слушаться... — Скажи, что ты моя, — Саске наклонился, прикусив мочку уха. — Скажи, что принадлежишь младшему брату. — Твоя, — Наруто захлёбывался словами и кровью. — Вся твоя. Принадлежу тебе. Всегда принадлежала. С того дня, как ты родился, я уже была твоей... пожалуйста, Саске... пожалуйста... Саске провёл рукой по члену — один раз, от основания до головки. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста, позволь мне кончить... — Ещё раз. Красивее. — Пожалуйста, братик, — голос Наруто совсем сорвался. — Пожалуйста, позволь сестрёнке кончить... я буду хорошей... буду слушаться... пожалуйста, любимый... Саске кончил первым. Излился внутрь, вколачиваясь до упора, и в тот же момент отпустил руку, позволяя Наруто кончить вместе с ним. Тело вампира выгнулось дугой, содрогаясь, пока Саске продолжал двигаться внутри, выдаивая из себя всю сперму. Они лежали на полу рядом с телом, из которого вышла вся кровь. Саске не выходил — остался внутри, обхватив Наруто руками и прижимая к себе. Он не чувствовал сожаления. Вот что было странно — или не странно вовсе, если подумать. Официант был живым человеком полчаса назад: у него было имя, которого Саске не спросил, семья, о которой Саске не задумался, планы на вечер, которые Саске оборвал одним движением скальпеля. И ничего. Никакого укола совести, никакой тяжести в груди. Только практическое удовлетворение от того, что Наруто накормлен, что тело его теплеет под руками Саске, что информация получена. Когда он успел стать таким? Или он всегда был таким, просто не знал — потому что не было повода узнать? Наруто дрожал. — Тише, — прошептал Саске, целуя висок. — Мой хороший. — Я его ненавижу, — прошептал Наруто. — Я буду рядом. — Ты не знаешь его. — Не знаю, — согласился Саске. — Но я знаю себя. Я только что перерезал горло человеку, чтобы тебя накормить. Я сделаю всё, что понадобится. Он медленно вышел и перевернул Наруто на спину, нависая над ним. — Посмотри на меня. Голубые глаза открылись. — Я перестал быть тем человеком, которым был всю свою жизнь. И мне всё равно, кем я был. Мне важно только то, кем я буду — рядом с тобой. Вечно. Наруто смотрел на него долго. — Неделя пути до Парижа, — произнёс он наконец. — Если погода позволит... — Выезжаем завтра. Молчание. Потом — тихо: — Хорошо.

Париж, 1710 год

Зима в Париже была суровой. Сена замёрзла — впервые за десятилетия, говорили старики, хотя Саске подозревал, что старики всегда так говорят. По льду ходили пешком от Нотр-Дама до острова Сен-Луи; торговцы ставили палатки прямо на реке, продавая горячее вино и жареные каштаны. Повозка, которую они наняли, была старой, но крепкой — крытый возок с кожаными занавесками, внутри обитый потёртым бархатом. Возница, угрюмый пикардиец с лицом, выдубленным ветрами и дурным вином, запросил двойную цену. Саске заплатил не торгуясь. Деньги, как и совесть, становились всё менее существенными с каждым прожитым днём. Теперь они тряслись по дороге к северным предместьям, где, по словам Наруто, располагался один из замков Шикамару. Лошади шли медленно, утопая в снегу. Саске читал томик Монтеня. «Если бы другие всматривались в себя так же внимательно, как я, — писал Монтень, — они нашли бы себя столь же полными суетности и вздора». Философия отвлекала. И, что важнее всего, книга давала повод не смотреть на Наруто. Который не мог усидеть на месте. Сначала он ёрзал — пересаживался, поправлял плащ, выглядывал в щель между занавесками. Потом начал барабанить пальцами по колену рваный ритм, который напоминал Саске тахикардию и действовал на нервы примерно так же. Потом встал, сел, снова встал, едва не ударившись головой о низкий потолок. Двести лет существования, думал Саске, переворачивая страницу, а выдержки как у ребёнка. Впрочем, если вдуматься, Наруто и был ребёнком — застывшим в шестнадцати годах, запертым в теле, которое перестало взрослеть. Может быть, и разум его остановился тогда же. — Сядь, — сказал Саске. — Я не могу. — Можешь. — Ты не понимаешь, — Наруто метался по тесному пространству. — Я его чувствую. Он тоже чувствует. Он знает, что мы едем. — Хорошо. — Хорошо?! — Наруто уставился на него. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — Слышу, — Саске не поднял глаз от страницы. — Ты говоришь, что он знает. Прекрасно. Значит, не придётся тратить время на объяснения. — Саске! — Сядь, — повторил он. — Ты мешаешь читать. Наруто застыл посреди повозки. Лицо его было бледнее обычного — если такое вообще было возможно для существа, в чьих венах не текла собственная кровь. — Нам нужно повернуть назад. — Нет. — Саске, пожалуйста. — Голос Наруто изменился, став более тихим. — Пожалуйста. Мы можем вернуться в Брюссель. Или уехать дальше — в Испанию, в Италию. Там тепло, там... — Нет. — Ты не понимаешь! Саске перевернул страницу. «Истинное раскаяние, — писал Монтень, — никогда не приходит в срок». — Ты уже говорил это, — сказал он, не отрывая глаз от книги. — В Брюсселе. В Валансьене. На каждой почтовой станции между ними. И каждый раз я отвечал одно и то же. — Но... — Сядь. Наруто не сел. Движение было таким быстрым, что Саске уловил только его начало и конец — вот Наруто стоит посреди повозки и вот его уже нет, только хлопает занавеска и в лицо бьёт ледяной воздух. Снаружи донёсся короткий вскрик, который оборвался влажным хрипом. Саске вздохнул от досады. Он закрыл книгу, аккуратно заложив страницу засушенным листом. Поднялся, придерживаясь за стенку, пока повозка замедлялась. Лошади, лишившись возницы, сбились с шага и остановились сами — умные животные, подумал Саске, умнее многих людей... и других существ. Он отодвинул занавеску и вышел наружу. Воздух обжигал ноздри, лёгкие и каждый клочок незащищённой кожи холодом. Саске втянул его медленно и осмотрелся. Наруто стоял над телом возницы. Точнее — над тем, что от него осталось. Саске подошёл ближе, разглядывая повреждения. Горло разорвано до позвоночника клыками и когтями. Сонная артерия, яремная вена, трахея — всё в клочья. Голова держалась на одном позвоночном столбе, запрокинутая под углом, несовместимым с жизнью. Грязно, подумал Саске. Неаккуратно. Не то что его собственные разрезы. Кровь дымилась на снегу, уже начиная застывать на морозе. Большая часть ушла в снег, пропадая без пользы. Наруто тяжело дышал. Губы его были красными, а подбородок в потёках. Он смотрел на Саске, гордо вздёрнув подбородок. Саске остановился в трёх шагах. — Ну и зачем? — Мы не можем туда ехать. — Мы уже туда едем. — Ты не слушаешь! — Наруто сделал шаг к нему, и снег захрустел под его ногами. — Ты никогда не слушаешь! Я говорю тебе — он чудовище. Настоящее чудовище, не такое, как я. Он... — Наруто. — Он держал меня двадцать лет! — Голос сорвался на крик. — Двадцать! И ты думаешь, что можешь просто прийти и... — Наруто. — ...попросить его об одолжении?! Саске вздохнул. Затем спокойно обошёл его и подошёл к телу. Возница лежал, раскинув руки. Лицо его уже начинало синеть от смерти. Учиха наклонился, взяв его за ноги и потащив к обочине. Тело было тяжёлым и негнущимся, а снег всё забивался под воротник сюртука, холодя шею. — Что ты делаешь? — Убираю. Не хочу, чтобы лошади нервничали. Он столкнул тело в канаву. Оно легло криво, с одной рукой торчащей из снега — как жалоба, обращённая к небу. — Ты вообще слышишь, что я говорю?! — Наруто стоял на том же месте, сжав кулаки. Саске выпрямился. Отряхнул руки, хотя это было бессмысленно — кровь уже замерзала на перчатках, превращаясь в бурую корку. Затем подошёл к козлам, забираясь. — Саске! Он щёлкнул вожжами, и лошади тронулись, с усилием вытягивая ноги из снега. — Саске, стой! Повозка медленно набирала ход. Саске смотрел вперёд, на дорогу, которая тянулась белой лентой между чёрных деревьев. Позади раздавались крики. — Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ! Саске не оборачивался. Он думал о Монтене. — СТОЙ! ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! САСКЕ! Голос становился тише. Расстояние росло. А потом послышался крик, похожий на скулёж от боли. Саске натянул вожжи. Слез с козел, не торопясь. Обошёл повозку, чувствуя, как снег набивается в сапоги, а холод поднимается по щиколоткам. Посмотрел назад, на дорогу, по которой они приехали. Наруто лежал в снегу, в тридцати шагах от него. Он подошёл ближе, разглядывая картину. Толстый сук — обломок вяза, судя по коре, — торчал из горла Наруто, войдя спереди, чуть ниже кадыка, и выйдя сзади, между третьим и четвёртым шейными позвонками. Чистое попадание, если бы Наруто был человеком — мгновенная смерть от повреждения спинного мозга. Но Наруто не был человеком. Он хрипел, булькал, пока из его рта толчками выходила кровь. Руки скребли по снегу, ноги подёргивались, а глаза, с лопнувшими сосудами, смотрели на Саске снизу вверх и ждали. Учиха знал, чего они ждали. Того же, чего ждали всегда: заботы, тревоги, суетливых рук, которые бросятся помогать. А потому он молчал. Хлопья снега падали, оседая на светлых волосах Наруто, на его ресницах и торчащем из горла суку. Где-то в отдалении каркала ворона — или не ворона, а какая-то другая птица. Саске не разбирался в птицах, только в людях, и то, как выяснилось, не слишком хорошо. Наруто моргнул. Выражение его лица изменилось — сначала удивление, потом понимание, потом и полноценная обида. Саске продолжал лишь смотреть. Наруто дёрнулся. Тонкие руки его упёрлись в снег, и он пополз. Медленно, мучительно, волоча за собой сук, который цеплялся за снег и с каждым движением расширял рану. Кровь текла ровной струйкой, оставляя за ним дорожку на белом. Он полз к Саске. Глаза его были огромными. Губы дрожали. Весь он был — воплощение страдания, ходячая (вернее, ползущая) иллюстрация к житиям мучеников, которые Саске листал в детстве в библиотеке дяди. Святой Себастьян, пронзённый стрелами. Святой Варфоломей, с которого содрали кожу. Святой Наруто, проткнутый суком в богом забытом лесу под Парижем. Саске не двинулся с места. Наруто дополз до его ног. Поднял своё измазанное, залитое лицо, и попытался что-то сказать. Не вышло, конечно же: горло было пробито насквозь, и из раны вместо слов выходили только влажные, хлюпающие звуки. Саске смотрел. Наруто положил руку на его сапог. Окровавленные, дрожащие пальцы сжались на кожаном носке. Он потянулся вверх и прижался щекой к голенищу, размазывая кровь по начищенной коже. Саске не шевельнулся. Тогда Наруто приподнялся чуть выше, начав раздеваться. Пальцы, скользкие от крови, дёргали пуговицы сюртука, а затем и рубашки. Бледная кожа обнажалась на морозе. Наруто извивался у его ног, стаскивая с себя одежду, и всё это время смотрел на Саске снизу вверх тем взглядом, который обещал всё. Всё, что Саске захочет. Здесь, в снегу, рядом с трупом возницы, с суком в горле. — Это тоже не сработает, — сказал Саске. Наруто замер. Пальцы его остановились на поясе брюк. Глаза изменились. Маска дрогнула, поползла, и под ней мелькнул холодный, расчётливый взгляд существа, которое прожило двести лет не потому, что было сильным, а потому, что умело манипулировать. Взгляд скользнул в сторону — к повозке, к лошадям. — Даже если ты убьёшь лошадей, — произнёс Саске ровно, — я пойду пешком. До замка осталось меньше лиги. Я дойду. Наруто смотрел на него. Сук торчал из горла, кровь сочилась на снег, и всё в нём сейчас кричало об оскорблённой ярости хищника, которому не дали добычу. — А если замёрзну по дороге, — продолжил Саске, — это будет на твоей совести. Если она у тебя есть. Тишина. Ветер свистел в голых ветвях. Снег продолжал падать. Наруто сплюнул, и сгусток чёрной крови упал на сапог Саске, рядом с тем местом, где секунду назад прижималась щека. Саске развернулся и пошёл к повозке. — Раз ты натворил дел, — бросил он через плечо, — тебе и везти. Он забрался внутрь, задёрнул занавеску, поднял томик Монтеня и нашёл заложенную страницу. «Истинное раскаяние, — прочёл он снова, — никогда не приходит в срок». Снаружи донеслось нечленораздельное шипение. Потом влажный хруст, когда Наруто выдернул сук из горла. И, наконец, тишина. Повозка качнулась, когда кто-то забрался на козлы. Щёлкнули вожжи, и они поехали дальше.

***

Замок возник из метели — сначала размытый силуэт башен, потом чёрные стены, потом кованые ворота, увитые мёртвым плющом. Снег падал так густо, что казалось, будто здание проступает сквозь белую завесу по частям, неохотно открывая себя смертным глазам Саске. Повозка остановилась. Учиха заложил страницу, закрыл томик и убрал его во внутренний карман сюртука. Откинул занавеску и вышел наружу, щурясь от ледяного ветра. Замок был старым — романский стиль, массивные стены, узкие окна-бойницы. Никаких украшений, никакой попытки смягчить суровость линий. Здание, построенное для обороны, а не для красоты. И всё же в самой его мрачности была своего рода эстетика, которая не нуждается в оправданиях. Саске обошёл повозку. Наруто сидел на козлах, сгорбившись. Рана на горле затянулась полностью и только тёмные пятна на воротнике напоминали о том, что час назад сквозь эту шею проходил древесный сук. Кровь на одежде замёрзла, превратившись в бурую корку. И при этом он был до смешного обиженный. Губы поджаты. Брови сведены. Взгляд упорно направлен куда-то в сторону, мимо Саске, мимо замка, в белую пустоту метели. Поза говорила яснее слов: я здесь только потому, что ты меня заставил. Саске усмехнулся и подошёл ближе. — Посмотри на меня. Наруто не повернулся. — Братец. Плечи Наруто дрогнули. Саске протянул руку и коснулся его щеки. Провёл большим пальцем по скуле, стирая снежинки. Затем он наклонился и поцеловал в висок, где светлые волосы завились от влаги снега. — Мой хороший, — прошептал Саске ему в волосы. — Мой храбрый. Ты так старался меня остановить, так не хотел ехать, а всё-таки привёз. — Не называй меня так, — голос Наруто был хриплым, но уже не таким злым. — Как? Храбрым? — Хорошим. Саске скользнул губами ниже, к уху. — Ты был так красив, когда полз ко мне по снегу, — прошептал он. — Весь в крови. С дыркой в горле. Раздевался у моих ног... Мой послушный старший братец. Дыхание Наруто сбилось. — Перестань, — выдохнул он с той хрипотцой. Саске провёл носом по линии челюсти. Поцеловал шею — в то самое место, где час назад зияла рана. — Не перестану. Никогда. Наруто тихо выдохнул. Саске обхватил его лицо ладонями, развернув к себе, и посмотрел в эти уязвимые голубые глаза. — Я здесь. С тобой. И никуда не денусь. Наруто приоткрыл губы — — Наруто. Саске повернулся, не убирая рук с лица Наруто. У ворот стоял мужчина. Молодой — на вид не старше двадцати пяти, хотя для вампира это не значило ничего. Каштановые волосы, острые черты лица, тёмные глаза с вертикальными зрачками, которые не пытались притворяться человеческими. Чёрный сюртук с серебряными пуговицами сидел безупречно. — Какая неожиданность, — продолжил он, с выученной улыбкой. — Признаться, я полагал, что наша следующая встреча состоится разве что на Страшном суде. И то — по разные стороны весов. Наруто выпрямился. Лицо его изменилось мгновенно — уязвимость исчезла, сменившись чем-то холодным. — Киба, — произнёс он с той же отточенной улыбкой. — А я полагал, что тебя давно пустили на корм свиньям. Приятно видеть, что хозяин всё ещё находит применение... остаткам. — О, я незаменим, — Киба склонил голову. — В отличие от тех, кто предпочёл... бежать, как трус. — Сменить клетку на свободу, ты хотел сказать. — Свободу? — Киба приподнял бровь. — Это так теперь называется? — Взгляд его скользнул по окровавленной одежде Наруто, по застывшим потёкам на воротнике. — Выглядишь... свободно. Очень свободно. Почти как в старые времена, когда хозяин выпускал тебя порезвиться. — А ты выглядишь точно так же, — ответил Наруто мягко. — Всё та же собачка на цепи. Шикамару, должно быть, доволен — такая преданность нынче редкость. — Преданность — добродетель, — Киба улыбнулся шире. — Впрочем, откуда тебе знать. Они смотрели друг на друга, и Саске чувствовал, как воздух между ними густеет. Два хищника, меряющиеся клыками под маской светской беседы. — Вижу, вы привезли... гостя. Киба перевёл взгляд на Саске. — Господин Шикамару будет заинтригован. — Господин Шикамару нас ожидает? — спросил Саске. — Разумеется. Он почувствовал ваше приближение ещё вчера. — Киба помолчал. — Однако перед аудиенцией было бы уместно привести себя в порядок. Для вас, сударь, будет подан ужин. Для вас, — снова на Наруто, — что-нибудь более подходящее. Хотя, судя по пятнам, вы уже отужинали. Надеюсь, не слишком... простонародно? — Возница, — ответил Наруто равнодушно. — Ты бы оценил — в твоём вкусе. Грубая пища для грубых нёб. Улыбка Кибы не дрогнула, но что-то в его глазах сузилось. — Следуйте за мной, — сказал он и развернулся к воротам. Саске собственнически взял Наруто за руку, и они вошли внутрь.

***

Замок внутри был таким же суровым, как и снаружи. Они шли по длинному коридору со стенами из грубого серого камня. Факелы в железных держателях бросали рыжие отблески на пол, выложенный чёрным и белым мрамором в шахматном порядке. Потолок терялся в темноте, гобелены на стенах изображали охоту. Они прошли через большой зал с камином, через галерею с портретами и библиотеку. Наконец Киба остановился у двери из тёмного дерева. — Ваши покои. Одежда подготовлена. Ужин принесут через час. — Он помолчал, глядя на Наруто. — Господин Шикамару примет вас после. И ушёл, не дожидаясь ответа. Комната была большой. Кровать с балдахином из тёмно-красного бархата. Камин, в котором уже горел огонь. Тяжёлые шторы на окнах, не пропускающие ни единого луча света. И — на кресле у камина — аккуратно сложенная одежда. Саске начал расстёгивать сюртук. Наруто стоял посреди комнаты неподвижно. Смотрел на одежду так, будто та была ядовитой змеёй. — Переодевайся, — сказал Саске. Наруто не ответил. Саске снял сюртук, повесил на спинку стула. Начал расстёгивать жилет. За спиной раздался глухой удар. Он обернулся. Наруто стоял над креслом, одежда была разбросана по полу — он швырнул её, судя по траектории, с размаха. — Наруто. — Я не могу, — голос Наруто сорвался. — Я не могу здесь находиться. Он развернулся, сделал два шага к кровати — и рухнул лицом в подушку. Сперва он лежал неподвижно, но потом всё же повернул голову. — Меня тошнит, — пробормотал он. — Тот возница. Его кровь... мне плохо. Саске подошёл к кровати, сев на край. — С удовольствием бы вылечил тебя, — сказал он ровно. — Но не сейчас. Наруто дёрнулся. — Что значит — не сейчас?! — Сначала дело. — Какое дело?! — Наруто перевернулся на спину, глаза его горели. — Мне плохо! Меня тошнит! Я не могу... — Можешь. Наруто открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты жестокий. — Я знаю. Саске наклонился и нежно провёл пальцами по его щеке. — Посмотри на меня. Наруто смотрел — снизу вверх, с выражением загнанного зверя. — Я знаю, что тебе плохо, — сказал Саске тихо. — Но ты пережил двадцать лет в этом месте. Ты сбежал, выжил. Ты сильнее, чем думаешь. Он наклонился ниже и поцеловал Наруто в лоб. — И ты не один. Мы получим то, за чем пришли, — продолжил Саске, целуя закрытые веки, кончик носа, угол рта. — И уедем. Сегодня же ночью, если получится. — Обещаешь? — голос был тихим. — Обещаю. Он нежно поцеловал Наруто в губы. Потом отстранился и провёл большим пальцем по нижней губе. — А теперь вставай, братец. Переодевайся. Нас ждут. Наруто смотрел на него ещё мгновение, а потом всё же поднялся. — Я тебе это припомню, — пробормотал он. Саске улыбнулся. — Знаю.

***

Ужин подали ровно через час, как и было обещано. Стол в малой столовой был накрыт на двоих — белая скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Свечи в канделябрах бросали мягкий свет на фарфоровые тарелки с золотой каймой. Всё было безупречно, изысканно и совершенно неуместно для двух путников, один из которых час назад наотрез не хотел сюда попасть. Саске сел и развернул салфетку. Перед ним поставили суп — густой бульон с кусочками дичи. Потом жаркое из оленины под тёмным соусом. Хлеб, ещё тёплый, и красное вино. Перед Наруто поставили кубок с кровью. — Пей, тебе же плохо от той крови, — сказал Саске, отрезая кусок мяса. — Не хочу. — Пей. Наруто взял кубок обеими руками. Сделал глоток и поставил обратно. Саске ел молча, наблюдая за ним краем глаза. Наруто сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Лицо его было пустым, как будто он ушёл куда-то внутрь себя, оставив снаружи только оболочку. Это было хуже истерики в спальне. Истерика означала, что Наруто ещё здесь. Эта пустота означала попытку спрятаться там, где ничего не достанет. Саске доел мясо. Промокнул губы салфеткой. — Ещё глоток. Наруто послушно поднял кубок и отпил. Дверь открылась. Киба стоял на пороге, всё с той же масляной улыбкой. — Господин Шикамару готов принять вас. Если вы закончили с ужином, я провожу вас в библиотеку. Саске поднялся. Наруто не шевельнулся. — Наруто. Пауза. Потом — медленно, будто каждое движение давалось с усилием — Наруто встал. Глаза его по-прежнему были пустыми. Саске взял его за руку. Библиотека, через которую они проходили раньше, оказалась лишь передней частью. За неприметной дверью между книжными шкафами открывалось другое помещение — уютное, с камином, креслами и столом, заваленным бумагами, картами и какими-то чертежами. И с хозяином. Шикамару сидел в кресле у огня, вытянув длинные ноги к камину. Он не поднялся при их появлении — просто повернул голову и посмотрел. Саске ожидал многого. Ожидал леденящего холода, который иногда исходил от Наруто в минуты голода. Ожидал угрозы — явной или скрытой. Ожидал чего-то, что оправдало бы слова «абсолютное зло», которые Наруто произносил с таким ужасом в голосе. Но не ожидал этого. Молодое лицо, тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. Умные глаза с тяжёлыми веками, которые придавали ему сонный, почти скучающий вид. Под глазами — тени, похожие на следы бессонницы, хотя вампиры, насколько Саске знал, не особо нуждались во сне. И усталость. — Садитесь, — сказал Шикамару, указывая на кресла напротив. — Рад вас видеть. Голос его был под стать внешности — низкий и неторопливый. В нём не было угрозы. Даже скорее какое-то тепло. Саске сел. Наруто остался стоять. Смотрел в сторону, на книжные полки, на огонь в камине — куда угодно, только не на Шикамару. — Здравствуй, Наруто, — сказал Шикамару мягко. — Давно не виделись. Как ты? Наруто не ответил, но Шикамару, кажется, и не обиделся. — Хорошо выглядишь, — продолжил он. — Двести лет тебе к лицу. Молчание. Наруто стоял неподвижно. — Присядь, — повторил Шикамару. — Заткнись. Голос Наруто был тихим, сквозь зубы. — Я не хотел сюда возвращаться, — Наруто всё ещё не смотрел на него. — Никогда. — Знаю, — сказал Шикамару. — Тогда не делай вид, что рад меня видеть. — Но я рад. Наруто наконец повернул голову, смотря на Шикамару исподлобья. Саске смотрел на них. На Наруто, который стоял, сжав кулаки. На Шикамару, который принимал это молчание с терпением. — Между вами что-то было, — произнёс он вслух. Тишина. Наруто окаменел. Шикамару медленно перевёл взгляд на Саске. — Не в том смысле! — Наруто развернулся к Саске. Шикамару чуть приподнял руку, и Наруто замолчал. Саске видел, как дёрнулось его горло, как напряглись губы. Он хотел что-то сказать, но не мог. — Сядь, — сказал Шикамару мягко. — Пожалуйста. Наруто сел. Движение было плавным и совершенно непроизвольным. Глаза Наруто метали молнии, но рот оставался закрытым. Саске смотрел на это. И понимал, наконец, что означало слово «древний». — Простите, — Шикамару повернулся к Саске. — Он давно не был здесь. Это... непросто для него. Позвольте мне прояснить недоразумение. Он откинулся в кресле. — Начать, пожалуй, придётся с самого начала...

Париж, 1526 год

Букинист солгал. Рукопись оказалась именно тем, чем Шикамару и предполагал: списком семидесятилетней давности, который сам был копией копии чего-то, что могло когда-то иметь отношение к Александрии. Посредственная работа. Даже не оскорбительная, а просто скучная. Десять столетий — достаточный срок, чтобы разучиться удивляться. Он видел, как рождаются и умирают королевства, как меняются языки и боги, как то, что казалось незыблемым, рассыпается в пыль, а из пыли поднимается что-то новое, чтобы рассыпаться в свою очередь. Всё уже было. Всё уже повторялось. И с каждым столетием промежутки между моментами, когда что-то казалось новым, становились длиннее. Последние пятьдесят лет не принесли ничего. Сен-Марсель, сквозь который лежал путь, был именно таким, каким он его запомнил: грязь по щиколотку, дома, вросшие друг в друга, и люди — если их ещё можно было называть людьми. Они сидели вдоль стен, лежали в канавах, брели куда-то с тем отсутствующим выражением, которое бывает у скота по дороге на бойню. Повозка дёрнулась и остановилась, после чего послышалась грязная ругань Кибы и ржание лошадей. Шикамару не стал спрашивать, в чём дело. Просто отодвинул занавеску и посмотрел. Прямо перед повозкой стоял мальчишка — в той точке, где лошади должны были бы его сбить, если бы Киба не натянул поводья вовремя. Стоял, расставив ноги, будто врос в эту грязь. Тощий, обтянутый кожей так туго, что почти все кости проступали. Шестнадцать, может быть семнадцать — если судить по росту; если судить по лицу — меньше, потому что голод всегда отнимает годы вместе с плотью. Волосы его были светлыми, но грязными. Спутанные в колтуны падали на лицо. — Эй! — голос мальчишки был хриплым, но довольно громким. — Богатеи! Монету гоните, или вашим клячам ноги переломаю! Киба спрыгнул с козел, приземлившись в грязь с мягким чавканьем. Капли грязи полетели во все стороны, пятная полы его плаща, что наверняка испортит ему настроение до самого вечера. — Повтори, — сказал он, шагнув к мальчишке. Тот не отступил. — Что, глухой? — ответил он, и оскалился. Зубы у него были на удивление целые — редкость для уличного попрошайки. — Монету, говорю. Или твоим коням... Удар был быстрым. Открытая ладонь — по лицу, наотмашь. Мальчишку развернуло, бросило на колени; он едва успел выставить руки, чтобы не упасть лицом в грязь и тут же вскочил обратно. — Это всё? — мальчишка сплюнул кровь. — У моей матери и то рука была тяжелее. Киба замахнулся вновь, но мальчишка не отступил — только изменил позу, перенеся вес на переднюю ногу, показывая свою безрассудность во всей красе. Киба был быстрее, сильнее, опытнее в любом виде боя, какой только можно вообразить. — Слушай сюда, крыса, — Киба вдруг схватил его за горло, приподнимая над землёй. Мальчишка захрипел, забился, вцепился в чужое запястье обеими руками, и ногти его — чёрные от грязи — впились в кожу Кибы, не причиняя, впрочем, ни малейшего вреда. — Я тебя сейчас... Мальчишка закашлялся. Тело содрогнулось в хватке Кибы несколько раз, прежде чем кровь выплеснулась изо рта и потекла по подбородку, грязно капая на рукав Кибы. Он скривился и отбросил его с той же брезгливостью, с какой и схватил. Мальчишка упал. На этот раз он не вскочил — остался на четвереньках, кашляя и выплёвывая на грязный снег чёрные сгустки. Чахотка. Последняя стадия. Лёгкие разваливались изнутри, и каждый такой приступ отнимал ещё несколько дней из тех немногих, что ему оставались. — Мелкое отродье, — Киба вытирал руку о плащ, не глядя на мальчишку. — Господин, позвольте, я научу его манерам, как следует. Шикамару ничего не сказал, и это было достаточным поводом к отсутствию каких-либо действий со стороны Кибы. Мальчишка дерзко поднял голову. — Ну? — прохрипел мальчишка и улыбнулся, растянув окровавленные губы. — Добьёшь? Или кишка тонка сделать что-то, без приказа своего хозяина? Киба зарычал. Рука его метнулась к воротнику мальчишки, чтобы вновь поднять того, да хорошенько вытрести всю дерзость, что осталась. Рванула — и что-то щёлкнуло, полетев в сторону. Верёвка не выдержала рывка и лопнула. Грубый деревянный крестик шлёпнулся в грязь у колеса повозки и скользнул дальше, в жижу между камнями мостовой. Мальчишка замер на мгновение, глядя на то место, куда упала деревяшка, и в следующую секунду бросился вперёд — на четвереньках, потому что встать не мог. Руки его погрузились в грязь сразу по запястья, начав шарить. Он откидывал находки в сторону и рылся глубже, пока из груди шёл рваный хрип. Киба смотрел на него сверху вниз и усмехнулся. — Киба, — произнёс Шикамару негромко. Тот обернулся, всё ещё с усмешкой на губах. — Найди крестик. Усмешка исчезла. Киба нахмурился, не сразу понимая, расслышал ли он правильно. — Господин, он сам может... — Найди. Киба не медлил. Опустился на колени рядом с мальчишкой, засучивая рукава плаща и обнажая бледные руки, которые через мгновение погрузились в ту же грязь, в которой копался оборванец. Мальчишка даже не заметил его присутствия, продолжая шарить, хрипя и кашляя. Наконец Киба нашёл этот злосчастный крестик. — Эй, — позвал он негромко. — Это твоё? Мальчишка поднял голову. Взгляд его, мутный, почти безумный, скользнул по лицу Кибы, не задержавшись, и упал на его ладонь. На то, что лежало в ней. Он застыл, протягивая вперёд дрожащую руку. Крестик упал в неё, и пальцы тут же сомкнулись вокруг. Тело парнишки скрючилось, вдруг затихнув, и Шикамару подумал было, что мальчишка потерял сознание. Впрочем, это была не его забота. — Отправляемся. Киба поднялся, отряхивая колени. Повозка качнулась под его весом, когда он забирался на козлы. И всё же что-то заставило Шикамару обернуться. Тот так и лежал в грязи, свернувшись, да прижимая руки к груди. Волосы его разметались по чёрной жиже. Лопатки проступали сквозь рубаху двумя острыми углами. Позвоночник шёл под кожей отчётливой дорожкой, и Шикамару видел, как он вздрагивает с каждым вдохом. Мальчишка поднял голову. Шикамару увидел сперва подбородок, измазанный кровью, потом рот с запёкшейся чернотой в углах, потом острые скулы, а потом... Глаза. Шикамару знал толк в человеческих лицах. За десять веков он видел их тысячи, сотни тысяч: красивые и безобразные, юные и старые, искажённые страхом и застывшие в смерти. Он видел, как художники бьются над передачей того неуловимого, что делает лицо живым; видел, как скульпторы высекают из мрамора черты, которые переживут своих владельцев на тысячелетия. И давно перестал искать в лицах что-либо, кроме информации, потому что красота, повторённая достаточное количество раз, превращается в обыденность. Этот мальчишка был бы красивым, если бы голод не съел всё, чему полагалось быть мягким, а грязь не измазала всё его тело. Через неделю, через две, он наверняка будет мёртв, и черви примутся за то немногое, что от него останется. Но глаза его были чистыми. Той особенной, нестерпимой голубизны, что встречается в витражах, когда полуденное солнце бьёт сквозь стекло и всё вокруг вспыхивает. Глаза, которым нечего было делать на этом лице, в этом теле, в этой грязи. Глаза, которые смотрели на Шикамару снизу вверх и не отводились. В глазах этих была злость, и боль, и усталость, и упрямство, и тот особый свет, который он научился узнавать безошибочно и который неизменно вызывал в нём чувство, похожее на жажду. Этот мальчишка верил во что-то достаточно сильно, чтобы ползти за деревяшкой, захлёбываясь кровью. Достаточно сильно, чтобы смотреть в глаза существу, от которого всякое животное инстинктивно отворачивалось. Достаточно сильно, чтобы не разжимать пальцев. Шикамару помнил это чувство. Помнил, как когда-то, в первые века, оно жило и в нём — способность держаться за что-то так крепко, что пальцы белели. Он не помнил, когда именно разучился. Вероятно, это происходило постепенно, год за годом, пока однажды он не обнаружил, что держать больше нечего, да и незачем. — Что уставился? Шикамару не ответил. Он смотрел на мальчишку так, как не смотрел ни на что последние пятьдесят лет: с тем тихим, холодным вниманием, которое успел посчитать в себе угасшим. — Едем, — сказал он вдруг Кибе. Занавеска опустилась, повозка тронулась. Шикамару откинулся на спинку сиденья. Перед глазами его стояло лицо мальчишки — безобразное, измождённое лицо с голубыми глазами, которые сияли. — Найди его. Молчание. — Найти? — Да, понаблюдай. Где он ночует, с кем говорит, что делает. — Могу я спросить... — Нет. Повозка качалась на ухабах. За стенками тянулся серый Париж, и Шикамару думал о том, что у него осталась неделя, может быть, две, чтобы посмотреть на это лицо ещё раз. Жаль.

***

Отчёты Кибы были скупы, за неимением чего-то интересного. Мальчишка жил под мостом — если слово «жил» применимо к тому, что он делал. Спал в куче тряпья между сваями, где воняло тиной и мочой, но не дуло. Место хорошее по меркам тех, кому некуда идти; за такие места режут друг друга. Этот, судя по шрамам на щеках, резал тоже. Звали его Наруто. Имя странное — не французское, не испанское, непонятно откуда. Киба выяснил: мать была откуда-то с востока, из тех, кто бежал от чумы или войны и осел в парижских трущобах. Мальчишка не побирался в обычном смысле. Не скулил, не тянул руку, не выставлял язвы напоказ — у него и не было язв, только кашель, который усиливался к ночи. Вместо этого он промышлял чем-то средним между воровством и вымогательством: занимал позицию на узких улочках и требовал плату за проход. Большинство обходило — связываться с чахоточным желающих мало. Некоторые платили, чтобы не слушать брань. Некоторые били. Он делил еду, когда она была. Не всегда и не со всеми — только с теми, кто ночевал под тем же мостом. Это было больше похоже на договор, чем на милостыню: я делюсь с вами, вы обязаны мне. Логика стаи — Киба так и записал. Но каждое утро и каждый вечер парень опускался на колени и молился. Даже когда кашель скручивал его так, что тело тянуло упасть на бок и схватиться за грудь — он сначала заканчивал молитву и лишь потом падал. На пятый день мальчишка перестал вставать. На шестой Шикамару обнаружил себя у моста. Стоял у моста, в грязи, посреди ночи, и не мог объяснить себе, зачем пришёл. Вернее — мог. Но объяснение было из тех, которые ничего не объясняют: посмотреть ещё раз. Прежде чем мальчишка умрёт и черви съедят голубые глаза, а могильщики выбросят деревянный крестик. Тот лежал у дальней сваи. Он был меньше, чем казался тогда, на дороге. Лёжа — совсем маленький, скрюченный, как зародыш, с коленями, подтянутыми к груди. Хрип его был слышен за три шага. Жар шёл от тела волнами, такой густой, что его можно было почувствовать на расстоянии ладони. Шикамару опустился рядом. Смотрел на худое лицо. На пальцы, сжимавшие кусок дерева. На губы, которые даже сейчас — без сознания, в бреду, на самом краю — продолжали молиться. Он смотрел, и тысячу лет смотрели вместе с ним. Тысячу лет, за которые он видел, как гаснет всё — вера, любовь, страх, надежда. Как пальцы разжимаются. Как глаза тускнеют. Как то, что казалось незыблемым, рассыпается в прах. Он прокусил себе запястье. Шикамару разжал пальцы мальчишки — осторожно, по одному — и забрал крестик, положив рядом. Потом приподнял лёгкую голову и поднёс запястье к приоткрытым губам. Первые капли упали на губы. Мальчишка не очнулся, не дёрнулся и не открыл глаз. Только горло рефлекторно сглотнуло скопившуюся жидкость во рту. Шикамару наклонил запястье, надавив на рану. Кровь пошла быстрее. Мальчишка глотал слепо, и его губы продолжали шевелиться вокруг раны: — ...Бо-же... Бож... Дыхание становилось ровнее. Хрипы стихали, сменяясь чем-то более ровным.

***

Не больно. Наруто лежал неподвижно и ждал, потому что боль всегда возвращалась — каждое утро, каждый вдох, тот хрип в груди, который стал привычнее собственного имени. Но боль не приходила, и он открыл глаза. Не больно. Потолок над ним уходил в темноту, слишком высокий для глаз, привыкших к низким сводам мостов и подвалов. Он лежал на чём-то мягком, и это было так странно, что он просто не мог понять, что это под ним такое. Он провёл ладонью по ткани, внезапно осознавая, что не дышит. Блондин дёрнулся, сел, схватился за шею, пытаясь понять, что его душит, почему он не может, почему... Сердце молчит? Он прижал ладонь к груди так сильно, что в рёбрах треснуло. Что-то сломалось под его собственной рукой, что-то острое вошло внутрь, и рот наполнился кровью. Он захлебнулся собственным криком и рухнул обратно в подушки, выгибаясь от боли, которая была хуже всего, что он знал. Хуже голода и побоев и чахотки, и темнота милосердно забрала его прежде, чем он успел понять, что же всё-таки произошло.

***

Что-то тёплое и густое текло по языку. Наруто открыл глаза, увидев над собой лицо с тёмными глазами и тёмными волосами. Запястье лежало у губ Наруто, и из раны на нём текла кровь. Наруто пил эту кровь, и не мог остановиться — не хотел останавливаться, потому что с каждым глотком боль в груди отступала, а сломанные рёбра срастались. Рука отодвинулась, и он жадно потянулся за ней губами. Его тело тянулось за этой рукой, за этой кровью, и он не мог его остановить. Не хотел останавливать. — Ты Господь? — прошептал Наруто немногим после. Человек моргнул, и что-то дрогнуло в углу его рта. — Нет. Наруто огляделся. Комната была большой, богатой, с тяжёлыми портьерами на окнах и камином, в котором догорали угли. Постель, на которой он лежал, могла бы вместить пятерых. На столе у стены горели свечи, и их свет не достигал углов, тонувших в темноте. Не небеса, понял он. Небеса не пахнут воском и пылью. Значит, ад. Он снова посмотрел на существо перед собой. На бледное лицо, на тёмные глаза, на рану на запястье, которая уже затягивалась сама собой. На кровь, которую он только что пил. Его кровь. Кровь, от которой срастались кости. Люди так не могут. Наруто бросился на него прежде, чем мысль успела оформиться. Тело двигалось иначе, чем раньше, — быстрее, сильнее, — и руки его сомкнулись на чужом горле. Он давил и давил, вкладывая всё, что имел: всё отчаяние, весь ужас, который не мог облечь в слова. Существо упало под его весом, и Наруто оказался сверху. Пальцы впивались в холодную плоть, и ногти рвали кожу, и он ждал хруста, ждал, когда подастся, когда сломается, но существо лежало под ним и смотрело. Шея в его руках была как камень. Он давил так, что у него самого трещали кости, — и ничего. Ни звука. Ни движения. Только эти глаза, которые смотрели снизу вверх с мерзким терпением. Наруто разжал пальцы, падая на пол. Существо напротив село, поправив воротник. — Что ты такое? Молчание. — Дьявол? Существо подняло на него глаза. — Меня зовут Шикамару, — сказало оно. — И нам, полагаю, есть о чём поговорить. Наруто не смог заплакать, ведь даже это у него отняли.

***

Первые годы были тем, чему он не мог подобрать названия. Ад предполагал бы присутствие Бога — пусть карающего, пусть отвернувшегося, но всё же существующего где-то там, за пределами пламени, — а здесь не было ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри него с каждым днём, заполняя то пространство, где прежде жила уверенность в собственном месте среди творения. Наруто ломал всё, до чего дотягивались руки. Он хватал вазы, подсвечники, зеркала в тяжёлых рамах — и швырял их о стены и пол, о собственное отражение, что смотрело на него из каждой полированной поверхности. Это лицо было его лицом и одновременно лицом чего-то другого. Чего-то, что не должно было существовать. Чего-то, что сам Господь — если бы Он ещё смотрел — не признал бы своим созданием. Отказываться от пищи было трудно. Голод, который он испытывал теперь, не походил ни на что из того, что он знал прежде. Тот прежний голод скручивал внутренности под мостом, когда он не ел по три дня. Желудок переставал болеть и начинал просто молчать, отключаясь. Но то, что он испытывал теперь, когда Шикамару входил в комнату, — это было настоящей мукой. Воздух менялся. Что-то внутри Наруто вздрагивало. Рот наполнялся слюной. Всё тело разворачивалось к источнику запаха, как подсолнух к солнцу. И он пил. Он мог бы умереть — вампиры умирали от голода. Киба сказал это однажды со скукой в голосе. Для этого требовалось продержаться долго, очень долго. Месяцы или годы. Он не запомнил точный срок, потому что в тот момент уже бросался на Кибу с железным подсвечником в руках, пытаясь проломить этот ухмыляющийся череп. Киба легко, почти небрежно перехватил его запястье и вывернул так, что кость хрустнула. Наруто упал на колени, воя от боли. Впрочем, она прошла через минуту — даже кости в этом новом теле срастались с такой скоростью, будто само время не имело над ним власти. Он мог бы продержаться. Он говорил себе, что продержится. Лежал на полу своей комнаты, свернувшись и прижав колени к груди. Но голод грыз его существо, его сущность, ту сердцевину, которую священники называли душой. Теперь он не был уверен, что душа у него осталась. Разве может быть душа у того, кто не дышит и чьё сердце молчит? А потом приходил Шикамару. В руке у него был кубок, а в кубке — кровь. Наруто знал, что это не обычная кровь. Не кровь какого-нибудь слуги или случайного бродяги, а кровь самого Шикамару. Его создателя, его проклятия, его начала и конца. Каждый раз он клялся себе, что не будет. Что скорее умрёт, что скорее позволит голоду сожрать эту голодную сердцевину, чем прикоснётся губами к краю кубка. И каждый раз, когда Шикамару ставил кубок на пол рядом с ним и выходил, не говоря ни слова, Наруто оставался один со своим голодом и своими клятвами. Клятвы рассыпались первыми. Тело было сильнее воли. Жажда была сильнее ненависти. Он был, в конце концов, всего лишь шестнадцатилетним мальчишкой, который провёл всю свою человеческую жизнь, борясь за выживание. Наруто полз к кубку, потому что идти не хватало сил. Пальцы его дрожали, когда он брал холодный металл обеими руками. Кровь текла в горло, и с каждым глотком голод отступал, уступая место ненависти. Он пил, и плакать не мог, и молиться не мог тоже. К кому молиться тому, кто больше не является частью творения? Это был вопрос, который преследовал его с первого дня. С того момента, когда он проснулся в этой комнате и понял, что сердце его молчит. Он перестал быть человеком. Стал вампиром. Он думал, что это просто истории. Что вампиры, упыри, стриги — все эти создания — существуют только в словах. Только в том пространстве между ртом рассказчика и ухом слушателя, где возможно всё. А теперь он стал одним из них. Господь создал небо и землю, и воду, и сушу, и тварей земных, и птиц небесных, и человека по образу и подобию своему. И нигде, ни в одном из рассказов священников, ни в одной из притч, которые он слышал краем уха, стоя у дверей церкви, нигде не было сказано, что Господь создал также и вампиров. Он перестал быть Его творением. Перестал быть тем, на кого Бог смотрит, о ком заботится, кого судит и кого, может быть, когда-нибудь, если хватит милости, прощает. Он стал невидимым для Бога. И именно это было худшим. Не голод, который скручивал его каждую ночь. Не невозможность умереть, как бы сильно он ни пытался: бросаясь на камни с башни, вонзая в себя ножи, поджигая собственную одежду в надежде, что огонь доберётся до плоти раньше, чем она успеет исцелиться. Не вечность, которая простиралась перед ним как пустыня, в которой нет ни оазисов, ни границ, ни надежды на конец. Даже не Шикамару, который приходил каждую ночь и смотрел на него этими ненавистными глазами. Бог не слышал его, потому что Бог не смотрел в эту сторону. А не смотрел, потому что в этой стороне не было ничего, что принадлежало бы Ему. Он пытался объяснить это Шикамару — однажды, в одну из тех ночей, когда голод был особенно силён, а ненависть к себе особенно остра. Когда он в очередной раз бросился на него с намерением убить и в очередной раз обнаружил себя на полу, придавленным невидимой силой. Он лежал, глядя в потолок, и слова выходили из него сами, подобно гною: о Боге, о творении, о том, что его отняли у того, кому он принадлежал, и отдали чему-то другому. Чему-то, что он ненавидел каждой частицей своего нового, неправильного, невозможного существа. Шикамару сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и слушал — с тем же выражением усталости на лице, с каким слушал всё остальное. Слушал, молчал и не перебивал. Лишь когда Наруто наконец замолчал, обессилев, Шикамару заговорил. — Откуда ты знаешь, — спросил он, — что Бог тебя больше не видит? Наруто рассмеялся. Смех вышел хриплым, похожим на кашель, которым он давился при жизни. — Потому что я чувствую, — выплюнул он. — Потому что раньше Он был здесь, — он ударил себя кулаком в грудь, — а теперь там пусто. — Может быть, — сказал Шикамару, — пусто было всегда. Может быть, то, что ты принимал за Божье присутствие, было просто надеждой. — Нет, — Наруто яростно мотнул головой. — Нет. Я знаю, что было там раньше. И я знаю, что теперь там нет ничего. — Тогда, — Шикамару чуть наклонил голову, — почему ты так уверен, что это означает Божий отказ? — А что это может означать? Шикамару ничего не ответил. Лишь поднялся и вышел, оставив его одного — с этими словами, с этой мыслью, с этой крошечной, отравленной искрой, которая засела где-то внутри и не давала покоя. Он не хотел думать об этом. Не хотел допускать возможности того, что Шикамару прав — хоть в чём-то, хоть на миллиметр — что тогда? Принять это существование? Он не мог перестать ненавидить. Потому что ненависть была единственным человеческим, что у него осталось. Единственным, что делало его всё ещё им, а не просто оболочкой, которую заполнил голод. Он бросался на Кибу — каждый раз, когда тот попадался на пути. Каждый раз, когда эта ухмылка мелькала в поле зрения. Каждый раз, когда Киба говорил что-нибудь про «хозяина», или «зверька», или «ошибку, которую следовало бы исправить». Бросался с ножами, с вилками, с осколками разбитых зеркал, с собственными зубами и ногтями — и каждый раз Киба отбивал его, играючи. Ломал руки и ноги, оставлял лежать на полу, пока кости не срастутся. — Продолжай, — говорил Киба, глядя на него сверху вниз. — Мне даже забавно смотреть, как ты думаешь, что имеешь хоть какой-то шанс. И Наруто продолжал. Потому что не мог иначе. Нападал и на Шикамару тоже. Это было труднее. Тело отказывалось подчиняться, когда он приближался к своему создателю с намерением причинить вред. Руки тяжелели, ноги спотыкались, что-то внутри сжималось и не пускало. Но иногда, когда ненависть была достаточно сильной, когда он достаточно долго голодал и достаточно долго не спал — если существо, которое он стал, вообще нуждалось во сне, — иногда ему удавалось преодолеть это сопротивление. Прорваться сквозь невидимую стену и броситься на Шикамару с ножом, с подсвечником, с креслом, которое он поднимал над головой обеими руками. И каждый раз Шикамару останавливал его. Легко, без усилий, одним движением руки или даже взглядом. Наруто падал, парализованный, неспособный пошевелиться. Лежал так минуты или часы, ненавидя и ненавидя, пока ненависть не перетекала во что-то более страшное. Потому что тогда — в те моменты, когда он лежал на полу, обездвиженный, с закрытыми глазами, — Шикамару оставался рядом. Опускался на колени. Клал холодную руку ему на лоб. И держал так, ничего не говоря. Пальцы его иногда двигались, убирая волосы со лба Наруто, поглаживая висок, затылок или место за ухом. И Наруто ненавидел эти моменты тоже. Ненавидел потому, что что-то внутри — что-то маленькое, что-то, что он прятал глубоко-глубоко, — разворачивалось навстречу этим прикосновениям. Желание, что кто-нибудь придёт. Кто-нибудь обратит внимание, кто-нибудь сядет рядом и положит руку на лоб и скажет, что всё будет хорошо. Это «что-то» тянулось к прикосновению, хотело его, нуждалось в нём с той же силой, с какой тело нуждалось в крови. Ненавидел себя за эту нужду больше, чем ненавидел Шикамару за то, что тот её создал. Потому что Шикамару не создавал её. Она была там всегда. Когда ночами, под мостом, в куче тряпья, он сворачивался как можно плотнее, обхватывая себя собственными руками. Притворялся, что это чьи-то другие руки. Чьи-то руки, которые держат его, защищают, говорят, что он не один. Была там всегда — эта голодная, жадная, стыдная нужда в том, чтобы кто-то заботился. И теперь единственным, кто заботился, был тот, кого он поклялся убить. В этом была какая-то особенная насмешка судьбы. Он не мог приписать её Богу, но она всё равно ощущалась как наказание. Получить то, о чём мечтал — руку на лбу, голос, который говорит «тише», присутствие, которое не уходит, даже когда ты гонишь его прочь. И получить это от того, кого ненавидишь. В обмен на всё, что имел. В обмен на душу, на Бога, на возможность когда-нибудь умереть и узнать, что было за краем. Он лежал, и тело его содрогалось от рыданий, которые не производили слёз. Горло сжималось, глаза горели, но щёки оставались сухими. А Шикамару сидел рядом и гладил его по голове. И Наруто ненавидел его. И ненавидел себя. И хотел, чтобы рука осталась там, на его волосах, навсегда. Так прошло двадцать лет. Двадцать лет, в которые он ломал мебель и бросался на Кибу, и пытался убить Шикамару. Голодал и сдавался, и снова голодал, и снова сдавался. Каждая ночь была похожа на предыдущую. Каждая ночь была пыткой. И каждая ночь была — он не хотел этого признавать, но это было правдой — немного легче предыдущей. Потому что к пытке можно привыкнуть. Потому что всё становится обыденностью, если прожить достаточно долго.

***

Он научился ходить так, чтобы половицы не скрипели под ногами. Это было странное знание, бесполезное и одновременно необходимое. Из тех знаний, которые тело накапливает помимо воли разума, просто потому, что повторяет одно и то же действие достаточное количество раз. Он не хотел учиться. Не хотел привыкать к этому телу, осваивать его возможности, узнавать пределы силы и скорости. Каждый раз, когда он ловил себя на том, что двигается иначе, что-то внутри сжималось от отвращения. Будто само тело предавало его, становясь всё более совершенным инструментом для существования, которого он не выбирал. Но он учился всё равно. Учился потому, что это было необходимо для того, чтобы однажды убить Шикамару. Он повторял себе это каждую ночь, как повторял когда-то молитвы. Я убью тебя. Я найду способ. Я стану достаточно сильным, достаточно быстрым, достаточно хитрым. Он научился охотиться, потому что Шикамару настоял. Первые разы были кошмаром. Но кошмар со временем стал рутиной, а рутина — привычкой. И наконец, вернувшись с очередной охоты, он поймал себя на том, что облизывает губы. Он попытался вырвать себе горло в ту же ночь. Заперся в библиотеке, нашёл зеркало — одно из немногих оставшихся за это время. Посмотрел на своё отражение — на губы, измазанные чужой кровью, на подбородок, по которому она стекала, на глаза, в которых ещё не погас красный отблеск голода. И вцепился ногтями в собственную шею. Рвал плоть, добираясь до горла. Но раны затянулись. Плоть срослась. Горло, которое он разодрал до позвоночника, восстановилось за минуты. Он остался лежать в луже крови. Шикамару нашёл его там. Опустился рядом, не обращая внимания на кровь, которая впитывалась в ткань его одежды. Положил руку на его лоб и держал так, пока дрожь не прошла. Пока тело не перестало биться, как пойманная птица. Пока что-то внутри — то маленькое, голодное и постыдное — не развернулось навстречу теплу этой руки и не затихло. Потом он поднял Наруто и перенёс к камину, возвращая руку ко лбу. — Я тебя ненавижу, — прошептал Наруто, глядя в пламя. — Да. — Это единственное, что осталось от меня. Рука на его лбу замерла. — Ты правда так думаешь? Наруто не ответил. Не нужно было отвечать — они оба знали, что он цеплялся за эту мысль как за единственное, что позволяло ему не признавать другое. Шикамару молчал долго. Пальцы его снова начали двигаться, поглаживая висок, убирая волосы со лба. Наконец он наклонился и поцеловал его. Без того напора, к которому Наруто уже успел приготовить всё своё измученное, изголодавшееся тело. Изголодавшееся, как оказалось, по совсем другому роду пищи. Губы коснулись губ, и небольшая сила, похожая на внутреннее землетрясение, пробила дрожью всё тело. Всё его существо, настроенное на драку, на эту единственную форму близости, которую он освоил за свои бессмертные двадцать лет, растерялось. Язык Шикамару — тёплый, невозможно тёплый для мертвеца — скользнул по нижней губе Наруто, обозначая присутствие. Так лижут раны. Так пробуют на вкус незнакомое блюдо в чужой стране, не зная, понравится ли. И Наруто, сам не желая признаваться почему, приоткрыл рот, приподнимаясь и садясь. Он не знал, как целуются. В той жизни, что была до (а была ли она?), не случалось ничьих губ на его губах. Ничьих рук, которые касались бы не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. И теперь, когда язык Шикамару двигался в его рту, исследуя, Наруто не знал, как отвечать. Он издал всхлип. И в тот же момент, не думая, укусил. Зубы сомкнулись на нижней губе Шикамару, прокусывая до крови. Сладкая, знакомая кровь облегчающе хлынула в рот. Блондин лизал и кусал, не способный остановиться. Не мог оттолкнуть это тело, которое ненавидел всей душой и к которому прижимался теперь. Шикамару позволял кусать себя. Позволял крови течь, пока руки его, большие и прохладные, несмотря на теплоту языка, обхватили хрупкое тело напротив. Наруто застонал в этот поцелуй, потому что это было именно то, чего он хотел на самом деле. Руки Шикамару легли на его плечи и толкнули — мягко, но с той непреклонностью, которой невозможно сопротивляться, да и не хочется, — и Наруто опустился на спину, на ковёр перед уже умирающим камином. Шикамару навис над ним. Наруто смотрел, как пальцы расстёгивают его рубашку, пуговица за пуговицей. Смотрел, как ткань расходится, обнажая то тело, которое он ненавидел и которое теперь открывалось чужому взгляду. Смотрел, как губы Шикамару касаются его кожи. Язык прошёлся по соску, и Наруто вздрогнул всем телом. Сосок затвердел под этим прикосновением, и внизу живота что-то сжалось. — Видишь? — Шикамару поднял голову, и губы его блестели. — Это ничего не значит, — Наруто не узнал собственный голос. — Тогда почему ты дрожишь? Шикамару спустился ниже — губы скользили по животу, целуя, лаская, иногда прикусывая кожу так, что она краснела. Пальцы одновременно расстёгивали брюки, стягивая их вниз. Наруто лежал, вцепившись в ворс ковра, не в силах оторвать взгляд. Шикамару посмотрел на него — снизу вверх, между его разведённых ног. — У тебя красивые глаза, — сказал он. Всё тело Наруто окаменело от этих слов. Он — грязный попрошайка, умиравший под мостом, на которого никто никогда не смотрел иначе как с презрением или жалостью, а чаще вообще не смотрел, — обладал чем-то красивым. Такая простая, невозможная, опрокидывающая всё мысль была слаще любой крови. — Ещё, — вырвалось у него. — Скажи ещё. Шикамару продолжил, не отводя взгляда: — Я видел небо над всеми морями этого мира, видел грозы над Атлантикой и рассветы над Японским морем. Но такого цвета не встречал нигде. Наруто понял, что у него стоит. Болезненно и сильно. — Ещё. — Когда ты злишься, они темнеют, как небо за секунду до того, как ударит молния. Когда ты голоден — светлеют, становятся почти прозрачными, как вода горных озёр. Блондин застонал, не сдержавшись. Шикамару наклонился и лизнул внутреннюю сторону бедра, где вены проступали синеватыми нитями под кожей. Язык прошёлся, оставляя влажный след, который тут же начал остывать, и Наруто выгнулся. Его хотели. Его желали. То, чего он никогда не получал — вот оно, здесь, сейчас. Он раздвинул ноги шире, когда губы Шикамару коснулись его головки. Язык прошёлся по щели на верхушке. Наруто вскрикнул, и Шикамару продолжал — с невыносимой неторопливостью, обводя языком каждый миллиметр, изучая каждую складку, каждую выпуклость, каждое место, прикосновение к которому заставляло Наруто всхлипывать. Шикамару взял его в рот целиком. Одним движением, до самого основания. Горло сжалось вокруг — влажное и тесное, — и Наруто выгнулся дугой, пытаясь толкнуться глубже, но руки на бёдрах не позволяли. Он мог только лежать и принимать, принимать, принимать — это удовольствие, которое было больше похоже на пытку. Это медленное, методичное разрушение всего, что он знал о себе. Шикамару двигался неспешно. Вбирал до конца — так глубоко, что нос его утыкался в лобок Наруто — и выпускал почти полностью, задерживаясь на головке, посасывая и лаская языком то место под венчиком, прикосновение к которому заставляло всё тело сжиматься. И каждый раз, когда Наруто был близок к краю, когда что-то внутри готово было взорваться, Шикамару останавливался, отстранялся и ждал. — Пожалуйста, — вырвалось у Наруто хриплым, сорванным голосом. — Пожалуйста, не останавливайся... Шикамару улыбнулся уголками губ. Он поднялся выше, накрыв Наруто своим телом, дав прочувствовать твёрдую плоть, прижимающуюся к бедру. — Возьми меня, — прошептал блондин заворожённо. Шикамару перевернул его одним движением. Так что тот оказался на животе, лицом в ковёр. И прежде чем Наруто успел что-то сказать или сделать, губы Шикамару коснулись его спины. Поцелуй за поцелуем, позвонок за позвонком. Наруто не знал, что спина может быть такой чувствительной — он вообще не знал своего тела. Губы добрались до поясницы, до копчика и ниже. Мир перестал существовать, уступив место лишь ощущениям. Язык двигался медленно, лаская и проникая. Наруто кричал в ковёр, кусая ворс, пытаясь хоть как-то заглушить звуки, — и в то же время не переставая хрипеть: — Ещё... ещё, пожалуйста, ещё... Язык проникал глубже. Палец одновременно входил рядом, растягивая. Вторая рука обхватила член Наруто и двигалась в том же ритме. — Хочу тебя, — вырвалось у Наруто. — Внутри. Хочу чувствовать тебя внутри. Пожалуйста. Шикамару остановился, и Наруто с трудом перевернулся. Древний вампир стоял над ним на коленях, и глаза его горели в темноте тем особенным светом, который Наруто видел только рядом с кровью. Только сейчас крови не было, камин давно погас, и единственным светом был тот, что шёл из этих глаз. В этот момент Наруто не хотел смерти. Не хотел мести. Он хотел этого. Хотел, чтобы на него смотрели так. Хотел, чтобы его красота — та красота, о которой он не знал, которую прятал под грязью и ненавистью к себе — чтобы она значила что-то. Чтобы она сводила с ума. Через пару мгновений Шикамару вошёл в него. Растяжение, наполненность, что-то на грани боли — всё это пронзило Наруто насквозь. Шикамару начал двигаться — сначала медленно, давая привыкнуть, потом быстрее, глубже, с той властностью, которая была в каждом его движении. Каждый толчок попадал в то место, от которого искры летели перед глазами, тело выгибалось, и голос срывался. Какая-то жидкость текла по подбородку Наруто, но он не замечал. Глаза закатывались, но он не контролировал это. Ведь сейчас, с членом Шикамару глубоко внутри, он был желанным. Шикамару ускорился, и это было хорошо, так хорошо, что Наруто захотелось остаться желанным навсегда. Оргазм накатил волной. Он кричал, выгибался, сжимался вокруг Шикамару и чувствовал, как тот кончает тоже, с хриплым стоном на губах. В ту ночь он понял кое-что. Что голод в нём — не только к крови или Богу. Что есть более человеческий голод к тому, чтобы им восхищались. Чтобы его хотели так сильно, что от этого умирали. И что он более не будет его прятать. Что найдёт тех, кто упадёт к его ногам. Тех, кто потеряет себя в нём. А потом — может быть — найдёт и того, кто любит его достаточно сильно, чтобы убить. На следующий день он сбежал, оставив лишь небольшую записку: «Вернусь, когда найду способ убить тебя». И ушёл в ночь, которая ждала его снаружи — холодная и бесконечная, полная тех, кто ещё не знал, как сладко терять голову от этого хрупкого, но чертовски сильного тела.

Париж, 1710 год

Саске сидел в библиотеке замка, глядя на Шикамару. Древний вампир сидел, прикрыв глаза. — Теперь вы понимаете, — сказал он тихо. — Почему он не хотел сюда возвращаться. Саске посмотрел на Наруто, который сжался в кресле, не поднимая глаз. — Да, — сказал Саске медленно. — Теперь понимаю. Огонь потрескивал в камине — в том самом камине, наверное, перед которым всё это случилось. Шикамару открыл глаза. — Раз недоразумения разрешены, — сказал он тем вежливым голосом хозяина, принимающего гостей, — могу я узнать, почему вы хотите прекратить свою человеческую жизнь? Саске выдержал его взгляд. — Хочу помочь ему убить вас. Наруто поднял голову, ошарашенно глядя на Саске. Шикамару рассмеялся. — Что ж, — сказал он, не скрывая улыбки. — Я рад, что Наруто нашёл такого преданного спутника.

Токио, 2025

Три часа ночи на Вангане — мёртвое время. Фуры спят на стоянках, патрульные Тойоты ушли к Одайбе, и трасса лежит пустая, как взлётная полоса. Саске стоял на обочине у технического съезда, там, где эстакада изгибалась над заливом. Кожанка, джинсы, сигарета в зубах. Ветер с воды нёс запах соли и бензина. Внизу, за бетонным ограждением, чернела вода Токийского залива. Он вытащил телефон. 3:07. Пара минут. Учиха затянулся, выдохнув дым в сторону залива, и затушил бычок о перила. Гул донёсся издалека. Сначала едва различимый, но он быстро нарастал, превращаясь в рёв, и через несколько секунд из-за поворота вылетели два мотоцикла — синий чуть впереди, оранжевый — на хвосте. Оранжевый вильнул влево, подрезая синего, и тот дёрнулся в сторону — колесо пошло юзом, мотоцикл накренился и его швырнуло на асфальт. Водитель вылетел из седла, раскинув руки, а мотоцикл кувыркался рядом с ним, высекая снопы искр, скрежеща металлом по бетону и разбрасывая осколки пластика, пока наконец не врезался в отбойник с глухим лязгом. Тело ещё какое-то время скользило по асфальту, дёрнувшись и затихнув в конце. Второй мотоцикл затормозил с визгом, и запах палёной резины наполнил воздух. Водитель снял шлем, тряхнув головой с золотистыми волосами. Чёрный комбинезон обтягивал тело, и глаза горели тем особенным светом, который всегда появлялся у Наруто после хорошей гонки. Он улыбнулся, слезая с мотоцикла, и в следующую секунду уже был рядом с Саске, впиваясь губами в его губы. Саске вцепился в его затылок, притянув ближе. Наруто толкнул его спиной на перила, горячий от предвкушения. Потом оторвался, облизывая губы. — Блять, — сказал он. — Эти мотоциклисты — такое лёгкое мясо. Саске усмехнулся. — Тогда пошли, пока кровь тёплая. Они подошли к телу вместе. Наруто опустился первым, прокусывая шею, и Саске присоединился с другой стороны, там, где пульс ещё слабо толкался под кожей. Кровь была горячей, густой, и где-то посередине их губы нашли друг друга — через кровь, в крови. Саске слизывал её с подбородка Наруто, тот кусал его губы в ответ, и они толкались, рычали, вылизывали друг друга, пока Наруто не повалил его прямо на асфальт, прижимая к земле. Саске перевернул их одним движением, оказываясь сверху, и прижался губами к его уху. — Поехали в гостиницу. Хочу трахнуть тебя, пока ты ещё тёплый от чужой крови. Наруто хихикнул — тем самым смехом, от которого у Саске всегда становилось тесно в штанах. Блондин мигом оказался на мотоцикле и завёл двигатель. Саске устроился сзади, прижимаясь к его спине. Достал сигарету, прикурил, затянулся и передал Наруто. Тот взял, не оборачиваясь. Саске положил руки ему на бёдра. Потёрся пахом о его задницу, обтянутую чёрной кожей. — А потом, — сказал он в затылок Наруто, — займёмся его самолётом. Наруто фыркнул, выпуская дым. — Ты ещё не устал? Мы тысячу раз пытались его убить. — Он последний, не считая меня, кто тебя трахал и всё ещё ходит по земле. Саске сжал его бёдра крепче. — Мы точно его когда-нибудь убьём. Наруто снова хихикнул. Крутанул ручку газа, и мотоцикл рванул с места. Сигарета полетела вниз — красный огонёк ударился об асфальт рядом с телом, которое уже начинало остывать. Оранжевый мотоцикл исчез за поворотом. «Каким бы Ты ни был...