Быть в унисон

      Он смотрит на меня, как ребёнок. Как чертов ребёнок, которого хочется уменьшить до размера зажигалки, положить в нагрудный карман футболки и носить с собой. А при надобности доставать, увеличивать до обычного состояния и крепко обнимать. Так, чтобы он почти задыхался от силы моих рук.       Он разговаривает со мной так же, как и с остальными. Его голос — мой самый дикий фетиш. Низкий, бархатистый, слегка шуршащий. Его губы, когда они двигаются, приковывают к себе огромными стальными цепями, разорвать которые не посмеет никакой бог. Потому что я не позволю. Я буду смотреть на них бесконечно долго. Я буду слушать его голос и наслаждаться мурашками от изменения его интонации.       Он любит касаться. Порой эта тактильность буквально убивает меня. И нет, дело не в том, что мне не нравится, когда он меня трогает. Я буквально плавлюсь от его мягких прикосновений, становлюсь похожим на желе, из которого можно лепить все, что заблагорассудится. Мне не нравится, когда он трогает кого-то еще, кроме меня. Мы не раз говорили об этом, и я согласился с тем, что ему нужно дотрагиваться до других, чтобы stay и стафф не узнали о том, что он выделяет меня среди остальных мемберов. Но я не могу ничего поделать с бешеными кувырками моих внутренних органов в моменты сучьего фансервиса, будь он проклят. Сдержаться получается не всегда, но это, наверное, и к лучшему: так я подогреваю интерес к группе. А потом, когда мы остаемся наедине, я отыгрываюсь на моем маленьком карманном дьяволе.       — Не здесь, Бинни, — шепчет Феликс, когда я делаю попытку оставить засос на его груди. — Завтра съемки танцевальной практики. Стафф увидит, когда я буду переодеваться.       — Как же мне плевать на это, Ликс-и.       — Чанбин, блять!       Он злится, чем подстегивает меня еще сильнее.       — Будешь повышать голос — и сюда прибежит Минхо. Ему давно хочется посмотреть на причину твоей вечно взлохмаченной шевелюры.       Мемберы знают о наших отношениях. Все, кроме Минхо, уже переступили ступень любопытства и легких издевательств. А этот чертов кот все никак не может застать нас с поличным.       — Чанбин-и, пожалуйста. Не на груди.       — Скажи так, чтобы я не посмел отказать.       Знаю, что он улыбается сейчас, потому что для него мое подчинение — такой же фетиш, как для меня — его голос. Но приказывать он не спешит.       Я медленно втягиваю в рот бледно-розовый сосок и слегка прикусываю его зубами. Феликс дергается, как от удара током, и упирается в мое бедро вставшим членом. Такая реакция у его тела только на меня, и я готов поклоняться ему. Красивый. Он до умопомрачения красивый, и знает это. Но я вижу его другими глазами: глазами задыхающегося от любви и нежности мужчины. И несмотря на то, что временами наша нежность сменяется властным подчинением, после того, как страсть и похоть испаряется вместе с остатками оргазма, я готов покрывать тело Феликса невесомыми поцелуями бесконечное количество времени, потому что я боготворю его.       — Сладкий, — это слово заставляет меня дрожать от предвкушения. Его голос запускает моментальную реакцию моего тела, и я готов подчиняться. — Мой член жаждет оказаться у тебя во рту.       Я киваю. Не смею сказать ни слова, потому что Феликс накажет меня молчанием, а я хочу слышать, как ему приятно. Цепляюсь дрожащими пальцами за резинку шорт и стаскиваю их вместе с боксерами. Рот наполняется слюной только от одного вида обнаженного Феликса подо мной.       — Оставь пару засосов на внутренней стороне бедра перед тем, как возьмешь в рот, сладкий.       Зажмуриваюсь на мгновение, чтобы почувствовать волну жара, накрывающую тело, и укладываюсь у его ног. Кожа под коленкой очень мягкая и нежная, и я провожу по ней кончиком напряженного языка, оставляя мокрую дорожку. Раздвигаю его ноги еще шире и присасываюсь к бедрам. Феликс выгибается в спине и низко стонет, не прикрывая рот ладонью. Я не запер дверь, и это еще сильнее возбуждает меня, но Феликс об этом не знает. След от моего поцелуя алеет на белоснежной коже, и я улыбаюсь, чувствуя себя художником, который рисует на девственно чистом холсте. Ноги дрожат от предвкушения, и я не уверен, что не кончу себе в трусы, как подросток, только от того, что сейчас буду отсасывать Феликсу.       Широким росчерком языка облизываю нежную бархатистую кожу мошонки и вбираю в рот яички. Феликсу нравится, он сильнее сгибает ноги, поддерживая их под коленями. Я хочу опуститься ниже и облизать пульсирующую дырочку, но пальцы, зарывшиеся в мои волосы, тянут меня наверх.       — Только минет, сладкий. Снимай штаны и встань на колени, я хочу видеть твою оттопыренную задницу, — киваю и продолжаю вылизывать его нежную кожу, чтобы она с легкостью скользила под моими губами.       Феликс любит, когда влаги много, потому что чувствует себя помеченным моим запахом. Для него это еще один фетиш, а для меня — возможность насладиться его вкусом.       — Давай, сладкий big boy, возьми его в рот и отсоси мне, как следует.       Еле сдерживаюсь, чтобы не застонать, выпуская из легких воздух громким выдохом. Мне нужно его слышать и при этом нужно молчать, чтобы он не перестал говорить и стонать в голос.       Член Феликса в возбужденном состоянии довольно крупный для его хрупкого телосложения, и от этого он кажется мне еще красивее. Я опускаюсь на локти, подсовывая руки под его ягодицы, которые аккуратно ложатся в мои ладони. Погружаю его возбуждение в свой рот очень медленно — Феликсу так нравиться — и провожу кончиком напряженного языка по вибрирующим венкам. Мой дьявол протяжно стонет, отчего мое собственное возбуждение почти болезненно дергается вверх и бьет по животу, оставляя на нем влажный след от предэякулята. Но мне все еще нужно молчать. Пока что я вполне держусь, невыносимее становится, когда маленькая ладошка Феликса зарывается в мои волосы и стягивает их у корней.       — Поработай глоткой, сладкий.       Еле заметно киваю и заглатываю член по самые гланды, чтобы волнообразно двигать языком вдоль ствола и создавать эффект глотания, тем самым стимулируя чувствительную головку. Феликсу нравится. Он выгибается в спине и стонет, а я зажмуриваюсь, чтобы сдержать порыв застонать с ним в унисон. Мне не хватает воздуха, но я не боюсь задохнуться, потому что наслаждающийся моими действиями парень знает, когда нужно остановиться. По щекам текут первые слезы, и Феликс резко дергает меня за волосы, тем самым отрывая от своего члена. Я продолжаю молчать.       — Иди ко мне, сладкий, — он тянет меня за плечо, и я, отпустив его задницу, упираюсь ладонью в кровать сбоку от него.       Феликс кусает мои губы и пошло хлюпает, облизывая мой рот. Я слышу, как он мурлычет своим низким бархатным голосом и снова зажмуриваюсь, громко выдыхая через нос. Чувствую, как он улыбается с поцелуй, потому что знает, как тяжело мне сдерживаться. Радует только то, что если я не сделаю ничего, что бы ему не понравилось, я получу так желаемое мною удовольствие.       Его тонкие пальцы путаются в моих волосах перед тем, как ладони спускаются на шею и несильно сжимают ее. Воздуха становится меньше, отчего чувствительность увеличивается. Я закрываю глаза и комкаю в ладонях тонкое мягкое покрывало. Это немного пугает, но не становится чем-то дискомфортным. Я с легкостью могу доверить Феликсу свою жизнь.       Он снова меня целует. Требовательно и грязно, и я не могу не ответить. Хочется дотронуться до его горячей чуть влажной от испарины кожи, и он, словно прочитав мои мысли, перехватывает меня за запястья и кладет ладони на свою талию. Я тут же сжимаю ее пальцами и притягиваю его ближе, так, чтобы касаться его всем телом. Феликс обнимает меня за шею и привстает на коленях, чтобы смотреть на меня сверху.       — Ложись, сладкий. Хочу твой член.       Слишком быстро принимаю горизонтальное положение, отчего уголки его губ ползут вверх. Он улыбается, но эта улыбка не вызывает во мне чувства нежности. Слишком уж нахально он выглядит. Я хочу его так сильно, что мой стояк причиняет мне боль.       Я продолжаю молчать, когда его пленительно пухлые губы обхватывают головку моего члена. Хотелось бы закусить ребро ладони, чтобы боль отвлекала, но он не позволит мне такой роскоши. Остается только тяжело дышать и хрипеть в попытках не проронить ни звука.       Феликс стонет где-то внизу, и по моему телу проходится вибрация удовольствия. Я выгибаю спину и приподнимаю бедра. Головка члена упирается в глотку моего маленького дьявола, и он сглатывает накопившуюся во рту смесь наших жидкостей. Дыхание резко учащается, но мне все еще нельзя издавать ни звука. Я дышу, и мне кажется, что я слышу хруст ребер и треск рвущейся кожи от того, что из груди вырываются толстые стебли растущего удовольствия, подпитанные моей безграничной любовью. Феликс ускоряется. Если я открою глаза и опущу голову, чтобы посмотреть в его карие омуты, меня разорвет от сильнейшего оргазма, поэтому я жмурюсь и снова выгибаю спину. Феликс отрывает рот от моего члена, двигая по нему ладонью.       — Давай, Бинни. Я разрешаю.       Мое имя, произнесенное охрипшим низким голосом, срывает все ограничители. Оглушающий стон вырывается из моей глотки, когда я снова чувствую горячность его рта на своем члене. Меня трясет от чувствительности, волна оргазма слишком быстро приближается. Но ее останавливает пустота: Феликс отрывается от минета с громким пошлым чмоком.       — Ликс! — возмущаюсь я, потому что он позволил мне говорить.       — Хочу кончить вместе с тобой, Бинни.       Не могу на него злиться. Поэтому приподнимаю уголок губ, когда он на четвереньках медленно приближается ко мне и глубоко целует. Тяжесть его тела на моих бедрах ощущается до боли правильно, будто они были созданы для того, чтобы Феликс сидел на них. Притянув его ближе за талию, я выпускаю низкий стон, когда чувствую, как его маленькая ладошка обхватывает оба наши члена и пытается удержать их. Опускаю взгляд и натыкаюсь на визуальный афродизиак, от которого сносит остатки черепицы моей поехавшей от любви к Феликсу крыши: мой маленький дьявол выпускает изо рта слюну, которая тянется от его прекрасных губ до места соприкосновения наших членов. Мне остается только больно закусить губу, чтобы не кончить от зрелища.       Запускаю пальцы в его волосы на затылке и глубоко целую, чувствуя движение его руки. Феликс улыбается, когда разрывает поцелуй и прислоняется своим лбом к моему. Мы оба максимально близки к пропасти, падать в которую не просто приятно, а восхитительно, волшебно, невероятно.       Он такой красивый, что у меня сводит челюсти от желания обладать им не только на физическом уровне. Его хрупкость граничит со стойкостью и силой, а образ милого светлого солнышка бесследно стирается, как только ему это нужно. Он запредельно прекрасен во всех своих ипостасях, и я хочу ему принадлежать так же сильно, как хочу обладать им.       Наши стоны уже давно превысили порог допустимых децибелов. Я хочу кончить, но не могу сделать это раньше, чем увижу блаженство на лице своего маленького дьявола. Поэтому накрываю его ладонь своей и ускоряюсь. Брови Феликса сводятся у переносицы, когда он чувствует приближение оргазма.       — Давай, Ликс-и. Ты же знаешь, что я не смогу кончить раньше тебя. Сделай это.       Феликс на мгновение прикрывает глаза и запрокидывает голову. Стоны учащаются и становятся более высокими. Он близко.       — Бинни… Бинни, я… Я… А-а-ах, Чанбин!       Мои бедра сжимаются его острыми коленями, когда его накрывает ярким оргазмом. На губах блестит мое имя, и от этого зрелища я падаю в пропасть следом за ним, громко шепча его имя.       Мы оба дрожим, прижимаясь друг к другу с попытке не завалиться на постель. Белье придется сменить, хотя мы старались оставить как можно меньше следов, но об этом мы подумаем чуть позже.       Когда сладкая послеоргазменная нега накрывает наши тела воздушным одеялом, мы ложимся лицом друг к другу так, чтобы видеть глаза напротив. Он все еще безумно красивый, и я улыбаюсь.       — Что? — он не понимает причину моей улыбки.       — Ты такой красивый.       — Замолчи.       — И не подумаю. Ты прекрасен, — накрываю его щеку ладонью, и он по привычке закрывает глаза от незатейливой ласки. — Посмотри на меня.       — Хватит смущать, Бинни. Ты же знаешь, как я реагирую на комплименты.       — Я люблю тебя, Ликс, — он хмыкает и опускает взгляд, и мне не нравится такая реакция. — Эй, ты чего?       — Не знаю. Злюсь, наверное.       — На что?       — Не «на что», а «на кого».       — Я сделал что-то не так?              — Ты… не знаю, — он снова опускает взгляд, а я двигаюсь ближе, чтобы обнять его и пальцами приподнять его голову за подбородок, взглядом побуждая продолжать. — Меня раздражает то, как ты вертишь перед всеми своей шикарной задницей. Я готов наброситься на Сынмина и разорвать его в клочья, когда он просто дышит рядом с тобой. А еще выдавить глаза Хенджину и оторвать руки Минхо. Я просто… просто хочу, чтобы ты был таким только со мной. Каждый раз, когда кто-то касается тебя, мои внутренности сжимаются в один зудящий комок, который поднимается к горлу, заставляя меня сдерживать слезы. Каждый раз, когда ты смотришь на кого-то другого, где-то на уровне груди за ребрами у меня нестерпимо болит. И я понимаю, что это все чревато последствиями, но… Твою мать, Бинни, я просто хочу взять тебя, уменьшить до размера зажигалки и всюду носить с собой, чтобы в нужный момент достать, увеличить и никогда не выпускать из объятий.       По его щекам текут слезы. Уж не знаю: то ли это сильный оргазм так на него повлиял, то ли эмоции. Провожу большими пальцами по влажным следам и оставляю ласковый поцелуй на пуговке его носа.       Можно ли считать то, что наши мысли идентичны, знаком свыше для того, чтобы мы были вместе сейчас и всегда? Можно ли думать о том, что его чувства неискренние, наблюдая за тем, как горят его глаза, когда он смотрит на меня? Могу ли я позволить себе быть эгоистом и забрать Феликса себе полностью, без малейшего остатка?       — Эй, Ликс-и. Перестань плакать.       — Иди в задницу, Чанбин, — он прижимается ко мне еще плотнее и крепко обнимает, утыкаясь носом в мою шею.       — Бокки, эй. Посмотри на меня.       Феликс качает головой и прижимается еще плотнее, хотя кажется, что плотнее уже некуда. Я глажу его по спине и целую там, куда могу дотянуться в таком положении. Сейчас он такой ранимый и нежный, что я физически трясусь от того, что меня накрывает желанием заботиться о нем, как о самой дорогой драгоценности. Мое счастье полностью сосредоточено в этом человеке, как и мое существование.       — Чертов Чанбин-и…       — Бокки, я люблю тебя, слышишь? — наконец он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня своими огромными глазами, в которых нельзя уловить что-то одно. Я убираю со лба прилипшие платиновые пряди и целую его, вкладывая в поцелуй все свои чувства. — Этот сладкий Бинни только твой. Полностью. До самой последней клеточки.       — А если…       — Нет, Бокки. Не существует никаких «если». Я был рожден для того, чтобы быть твоим. Никто и никогда не сможет разорвать цепи, которыми мы прикованы друг к другу, — снова целую его, и он отвечает на поцелуй. — Мы оба понимаем, как тяжело нам дается фансервис. Но я люблю только тебя, Бокки. И принадлежу только тебе.       — Ты не вещь, чтобы принадлежать…       — Значит, я стану вещью для тебя.       — Мне не нужны такие жертвы. Просто будь моим Чанбин-и.       — Я и так твой. Навсегда, Бокки.       Феликс улыбается. Его глаза блестят от слез, и мне снова хочется впустить в себя его корни, переплестись с ними своими сосудами так, чтобы по ним текла наша любовь вместо крови. Его невозможно не любить, потому что он сам невозможный.       — Почему ты такой… такой?..       — И это я должен хотеть выдавить глаза Хенджину, потому что с ним шипперят тебя, а не меня.       — Эй! — он пытается возмутиться, но я сгребаю его в охапку и полностью скрываю от мира в своих объятиях.       Мой теплый Феликс. Моя любовь.       — Ты вообще хоть на секунду можешь представить, насколько ты красив, Бокки?       — Перестань.       — Я не могу.       — Бинни!       — Что?       — Я люблю тебя.       — И я люблю тебя, Феликс. Бесконечно.