X.
12 января 2026 г., 15:08
Дитя появилось на свет ранним утром, в час, когда солнце только-только занималось, скользя теплыми лучами по остывшей за ночь земле и чуть трепетавшему от тихого ветра травяному ковру. Схватки начались в ночи, и Чонвон, борясь с болью, думал лишь о том, как хотел бы, чтобы все прошло удачно и скоро. Впрочем, он готов был терпеть сколько угодно: он ждал этого ребенка и хотел увидеть его, плод их с молодым генералом любви.
И насколько же колоссальной ощутилась разница! Пусть физически Чонвон был истощен ровно так же, но сейчас он испытывал трепет и восторг, желая скорее принять новорожденного на свои дрожавшие от волнения руки. Это был мальчик. Альфа. Ладный, крепкий и здоровенький. Щурясь от света, он, казалось, был решительно против покидать ставшую ему привычной теплую материнскую утробу, и потому выказывал протест в единственной доступной ему форме, плача. Однако все его возмущения Чонвон встретил любящим взглядом и ласковым прикосновением, внимательно рассматривая каждую черточку детского лица.
Он другой, другой совершенно. Чонвон и чувствовал, и видел это невооруженным глазом. При том, что разница была весьма очевидна, остальные, казалось, того решительно не заметили, хлопоча и суетясь кругом. Впрочем, в его положении то было и к лучшему, да и младенцы до определенного возраста были похожи меж собой, как игрушечные. Сама же скрытая ото всех суть нисколько не теряла в своей сладости: он, всего-навсего омега, утер носы всему южному двору, родив от того, от кого хотел.
Будучи не в силах налюбоваться той маленькой жизнью, что воспроизвел, он, счастливый, даже был предельно мягок с Джеем: когда тот, взволнованный, вошел в комнату вскоре после родов, тотчас устремившись к супругу и новорожденному, Чонвон, подняв на него взор, выказал пожелание дать сыну имя самостоятельно.
– Как Вам будет угодно, мой принц, – с немалым воодушевлением отозвался Джей: видеть юношу в столь приподнятом настроении, пожалуй, в состоянии для него не особенно привычном, дорогого стоило. Пусть он бы, может, и хотел придерживаться неких традиций в именовании потомства, но желание партнера было для него все же важнее.
Чонвон уже знал, как назовет сына.
– Мортен, – произнес он, не сводя глаз с успокоившегося уже крохи, который припал к его груди за питательным молоком. – Имя древнего воина северных краев. Пусть он будет столь же силен и отважен...
«Как и его отец», чуть было не добавил он, вовремя, впрочем, опомнившись.
– И, конечно, «М» в его имени – это «Маре», – добавил омега. – Ведь он отмечен и приморской южной кровью.
Хотя он в действительности закладывал и такой смысл, то вновь была лишь полуправда. Выходило, что он почти и не обманывал, пусть в глубине души ему хотелось вывернуть перед старшим всю нелицеприятную для него истину наружу, унизить, ткнуть носом в реальность. Сделать ему так же больно, как сделал ему Джей, убив Хисына на бесчестной дуэли. Пускай прошли дни, и пыл прежних платонических чувств перекрыла новая страсть, Чонвон не желал прощать того, кто погубил его сердечного друга на самой заре хрупкой жизни – и даже так Хисыну удалось уйти куда более достойно. Джей одержал верх, сразившись на шпагах, но сердце омеги завоевать ему так и не удалось. Он проиграл, несмотря на то что мнил себя победившим – как тогда, так и сейчас.
Аккуратно принимая опеленутого младенца на руки, Джей начал покачивать его, сообщая отцовскую заботу, пока Чонвон, глядя на идиллическую картину, думал о том, как бы хотел, чтобы рядом, заместо мужа, был Ники. Однако его храбрый альфа был ныне далече, возглавляя войска, сражавшиеся с недругом за власть над необходимыми для страны ресурсами. Он вспомнил, каким неподдельным азартом блеснули его глаза, когда на собрании он говорил о своем намерении разделаться с варварами, вспомнил железный привкус крови во время клятвы. Пока Чонвон вынашивал ребенка, его Лев перегрызал врагам глотки и рвал их на части. Одна только красочная мысль о том заставила омегу ощутить разливавшуюся по телу негу, ибо кровожадный зверь жил и в нем, и потому он разделял воззрения и жажду своего любовника.
***
Дав дитя имя предков, Чонвон захотел также как можно скорее приобщить сына к традиционным религиозным воззрениям. Уповать всегда следовало лишь на самого себя, но с крепкой верой в сердце то было легче, ведь тогда человек знал, чувствовал, что не один. При верном воспитании из него мог вырасти достойный наследник, благородный и храбрый, готовый костьми лечь за правое дело. Более всего Чонвон презирал слабых не телом, но духом – ибо нет человека презреннее, не держащего своего слова, не умеющего постоять за себя, за свою семью, человека трусливого, подлого и немужественного. Его потомство просто не имело права быть таковыми. Их с Ники дети получат все, если последуют их пути, без оглядки на прочие. И посему было просто необходимо заручиться поддержкой свыше, ведь Старые боги всегда были мудры и справедливы. – Не будет ли несколько преждевременным обращение нашего сына в веру? – осведомился Джей, когда Чонвон сообщил ему о своем намерении. Тот воззрился на него с недоумением: – Уж месяц прошел – куда еще тянуть? Затем же, читая в глазах супруга сомнения, добавил: – Мы не успели покрестить первенца, и какая в итоге его постигла участь? Нет, муж мой, необходимо сделать это в ближайшее время. И я бы хотел, чтобы, помимо общей церемонии, был проведен дополнительный обряд, исконно северный. И Джей покорился воле омеги, хотя сам он считал, что можно было бы обойтись и действом, не выходящим за рамки привычного. В последнее время он и вовсе все чаще интересовался малоизвестными, но весьма интересными воззрениями, шедшими с некоторой части востока. Они были куда более щадящими, куда более человечными, в отличие от привычной всем веры в Старых богов, и с тем он питал к ним некое внутреннее расположение. А может, и в том Чонвон был прав, уверенный во влиянии крови: мать Джея была тончайшей красоты восточная принцесса, скончавшаяся от неизвестной болезни, когда мальчику миновало десять лет. Джей хорошо помнил ее, потому что очень сильно любил: аккуратный, с небольшой горбинкой нос, кошачьи глаза, сдержанность и манеры во всем. Признаться, образ его супруга во многом совпадал с ее внешностью, и быть может, именно потому он, лишь только увидев принца Снодекта, мгновенно был поражен стрелой божества самой Любви, ведь мать представлялась ему идеалом женственности и красоты. – Северное имя, северная внешность... северные ритуалы, – пространно произнес Намджун, когда они с южным наследником прохаживались по королевским угодьям и обсуждали не только деловое, но и личное, затронув, в частности, принца Мортена и его крещение. Несомненно, сановник поспешил поздравить своего господина с рождением сына, однако вкупе со всеми его неясно оформлявшимися подозрениями сие выглядело для него непривычно и словно бы неправильно. Он поспешил дать намек спутнику на некоторую, по его мнению, странность, но тот или не заметил его, или же счел ошибочным. – Я взял себе супруга с севера и уважаю то, что он гордится своим происхождением, – ответствовал Джей весьма дипломатично. Воздавая дань своим корням, Чонвон, судя по всему, получал крайнее успокоение, а для него, как для альфы, то было самое главное. В конце концов, потеря ребенка сказывалась ударом даже для таких сильных и непримиримых душ, каковой был его ненаглядный. Крещение принца проходило в молельне, где находились родители наследника и священнослужители: король не присутствовал на событии по причине мучившей его с самого утра головной боли, однако он и не обязан был, даже если соблюдать все должные предписания. Жрецы, окуривая помещение травяными благовониями, заполняли небольшое помещение гулом молитв, наставляя и благословляя дитя, осматривавшее все кругом своим внимательным, цепким взглядом. В отличие от вечно капризничавшего принца Солона, маленький Мортен не прерывал таинство мессы своим детским гласом, хотя в любое другое время он, возжелавший внимания к своей особе, мог и заявить о себе, да и как громко – будущий король. Но Чонвон, любящий свое порождение, с готовностью приходил на зов ребенка, заботясь о нем с особой тщательностью. Сейчас, видя, как его сын лежит на алтаре, являемый взору богов, он испытывал благость и покой, и с тем позволил Джею, стоявшему близ, взять себя за руку. Впрочем, через некоторое время он прервал соприкосновение: пора было довершить ритуал в соответствии со всем положенным. При себе у него был небольшой клинок с изящной рукоятью из резной кости. Им он привел в действие свой замысел: кровное благословение матери. Сделав надрез, подобный тому, что он совершил, обещая себя своему мужчине, он приложил ладонь ко лбу младенца, поглаживая его по голове. – Да будет с тобой защита далеких предков, да будешь ты отмечен крепким здоровьем, да будет долог твой век, на котором ты станешь достойным мужем своей страны, – произнес он на сноухаймском, после чего поцеловал сына в лоб и обернулся к присутствовавшим, тотчас уважительно преклонивших колено: сие значило, что они признавали обращение юного принца в общую веру. Церемония была завершена. Принц обрел покровительство Старых богов.***
Сопутствовала большая удача и генералу Ники. Судя по некоторым коротким донесениям с фронта, основной очаг военных действий удалось ликвидировать, хотя редкие периодические нападения врага с какое-то время еще продолжались. Однако подавление остававшихся всполохов было делом скорого временем. Потери, что понесла южная армия, были незначительны, чего не сказать о численности противника. Что более важно, была достигнута изначальная цель – захват шахты. Событие это сулило несомненный прибыток, ибо помимо огромной пользы для государства, неисчерпаемые ресурсы значили работу для тех, кто в ней нуждался. С какой стороны ни посмотри, урвать столь лакомый для страны кусок было событием поистине масштабным и значимым. С тем авторитет Ники возрос еще больше, хотя в одном из разговоров со своим супругом принц Джей обронил фразу, мол, везение еще не есть все, и порой поднявшиеся слишком высоко рисковали упасть и больно разбиться оземь. Он произнес это словно бы ни на что не намекая, когда речь лишь только около шла о недавних событиях. Но всякий, даже не будучи большого ума, понял бы, какую конкретно фигуру на шахматной доске имел в виду южный наследник. Он считал Ники ладьей – пусть и сильным, но весьма уж топорно и резко движущимся. Смахивая пешек, он был лишен гибкости, рассчитывая на одну грубую силу. Себя Джей, без сомнений, мнил королем, ходившим во все стороны, но лишь на одну клетку – признак рассудительности и осторожности, ума и зрелости. Однако Чонвон был не согласен, ибо Ники не ладья, но офицер – маневренный, умный, смертоносный. Джей мог сколь угодно принижать его заслуги, выставляя действа генерала везением, излишней жестокостью и отсутствием всякой жалости, но на деле все обстояло таким образом, что короля, такого разумного и всесильного, мог победить ранг ниже, стоило им очутиться на расстоянии диагонали друг от друга. Вот только Ники это осознавал, а Джей – нет. И кто из них после этого был мудр и взвешен в решениях? Смиренно выжидавший возвращения своего любовника, все свободное время Чонвон посвящал маленькому Мортену. Сону, да и, признаться, няньки немало дивились тому, как разнилось поведение омеги с ныне погибшим первенцем и со вторым своим дитя. Впрочем, быть может, в том и крылся ответ, по крайней мере, так судачили иные не в меру словоохотливые служки: после смерти первенца снодектский принц понес глубочайшую рану на сердце, хоть и не выказывал этого явно, и теперь, переживая, силился сделать все, чтобы не допустить новой потери. «Менталитет севера», «чужие нравы», покачивали головой сплетницы в возрасте, пускай и не забирая своих давних слов о «подкидыше при живой кукушке-матери», но занимая теперь мнение, что на деле же принц страдал тихо и уединенно, не умея скорбеть, как все прочие нормальные люди. Чонвон и в самом деле берег сына как зеницу ока. Откровенно не любивший кроху Солона, потомка Его Высочества Джея, он отдавал полное свое предпочтение маленькому альфе, которого они с Ники зачали в любви и страсти. Не считая собраний, все прочие часы он проводил, общаясь с мальчиком, выкармливая его и наблюдая за всеми его неловкими, но весьма решительными действиями. – Мой маленький морской львенок, – с теплом проговорил он на родном языке, который желал прививать сыну сызмальства. – Как же я счастлив, что боги подарили мне тебя. Я невероятно люблю тебя. Мортен, более занятый сшитой для него Сону маленькой тряпичной игрушкой, теребя ее и произнося совершенно несвязные ребячьи звуки, не сразу перевел взгляд на омегу, и сделал это лишь тогда, когда тот прикоснулся к его голове, поглаживая. – Скоро вернется папа и познакомится с тобой, – продолжил Чонвон, ласково коснувшись и бархатной мягкой щечки. – Наш папа такой храбрый и сильный... Тебе наверняка передастся его дух, ибо в тебе его кровь. Сейчас он далеко-далеко и руководит большой королевской армией. Они прошли к самой границе, чтобы одолеть врага... И папа всех победил. Едва ли понимая материнскую речь, Мортен поддерживающе заагукал, чем вызвал у Чонвона новую улыбку. Он мог видеть в ином его взгляде продолжение Ники, легкий оттенок внешнего сходства с его альфой, что станет более очевидным с годами, когда мальчишка подрастет и начнет формироваться. Их с генералом сын был для омеги самым драгоценнейшим даром, что он мог получить, и ежели так будет угодно высшим силам, то он родит еще не одно дитя, лишь скрепляя тайный союз. Встречали войска в столице, как и было положено, как народных победителей. Гуляния развернулись на широкую ногу: южане не любили отказывать себе ни в празднествах, ни в пиршествах, и потому дурманящая мальвазия лилась рекой, музыканты грохотали песнями и инструментами, опустошались блюда с горячей и сочной жареной пищей, а портовые девицы, пышные и загорелые, заливались хохотом от напора тискавших их бравых вояк, соскучившихся по плотской ласке. Вернувшиеся с театра военных действий солдаты полной грудью вдыхали запах родных краев, травили приключившиеся с ними байки и, конечно, без устали хвалили своего военачальника, совершенно искренне гордясь им и отмечая человеческое его отношение. Пусть Ники и имел дворянское происхождение, он всегда слушал своих людей, принимал их, был сведущ в истинных народных настроениях, и потому его уважали и любили, и значительно более будущего своего правителя – уже хотя бы потому что никогда принц Джей не принимал участия в настоящих сражениях, ограничиваясь лишь парадными выездами и охотой, к коей питал слабость его отец, действующий король. Для простых солдат он был самой обыкновенной августейшей особой, не знавшей настоящей жизни низов. Когда прошел слушок, будто тот намеревался придерживаться каких-либо контактов с варварами, да еще и передать им ценную землю, издавна бывшую предметом споров и распрей, армия посчитала это возмутительным и немыслимым. Ники успокоил своих людей, дав им понять, что король не поддержал своего сына и дал ему, генералу, полную свободу действий, каковой тот располагал и прежде. С тем защита шахты от «нелюдей» и «степных собак», как мареальтийцы зло называли вражеский кочевой народ, стала для них способом еще и доказать, что нельзя было не считаться с тем, чего желал всякий простолюдин, а желал он, чтобы враг был полностью сломлен, подчинен и лишен головы. В руках армии была настоящая сила, и далеким от земного принцам следовало бы с тем считаться. Наступала эпоха великого процветания: сдобренная плодородная почва была заблаговременно распахана для того, чтобы семена, брошенные щедрой рукой сеятеля, глубоко засели во влажной земле, закрепились в ней и проросли, превращаясь из скромного побега в густорастущую зелень. Все прежние военные успехи Ники, и так уже принесшие ему славу, в будущем обещались стать подспорьем для еще большего влияния и еще большей власти. И хотя выше достигнутого чина забраться бы он просто не мог, да и, признаться, не хотел, в чем-то предпочитая роль серого кардинала, рост все же был неумолим. На политической арене молва о нем шла далеко, его поддерживало население, видя в его фигуре защиту и слыша исходивший от него глас их устремлений, признанный королем наследник, маленький Мортен, был на самом деле порождением его чресел, что свидетельствовало о том, что пусть и негласно, но он оставил свой след в королевской семье, а Чонвон, снодектский супруг Его Высочества Джея, дивной красоты омега, телом и мыслями принадлежал только ему. И все это, разумеется, стоило гораздо больше, чем золото и собственные земли – пусть в том Ники, возблагодаренный за многолетнюю службу, не имел нужды. Это и было цельное могущество, коим обладал бесстрашный Черный Лев, наглый выскочка-дворянин, исполнительный и надежный слуга короны. Чонвон испытывал и гордость, и восторг, и неутомимую любовь. После столь длительной разлуки он привечал победителя соответственно тому, что ощущал, порядочно соскучившись. Пока город кутил и праздновал, Ники с пылом дикого зверя имел податливого, что воск, партнера, удерживая его за бедра и прижимая к столу в своих покоях. Чонвон стонал громко и совершенно бесстыдно, и плевать ему было, что мог подумать какой-либо случайно проходивший по коридору мимо: может, генерал Нишимура зазвал к себе в спальню любую приглянувшуюся ему служанку. Мельком представив то, он моментально вцепился в спину мужчины, царапая ее – впрочем, не столько болезненно, сколь для острастки. Его, его, его. Его альфа, и больше ничей. С любой возомнившей о себе невесть что девицей он расправится так же безжалостно, как со своим первенцем, потому что никто не смел преграждать путь к его счастью. Ники его жест собственничества и выражение крайнего наслаждения оценил по достоинству, начав вбиваться в тело младшего еще резче, еще грубее прежнего – с тем животным неистовством, которое распалял в нем юный господин. Он чувствовал, что никогда не сможет насытиться Чонвоном, никогда не устанет слушать божественную песнь его стонов, видеть выражение сладостного удовольствия, застывавшее на его лице, когда твердая плоть толкалась в него особенно глубоко, целовать червленые, приоткрытые, зовущие к ласкам уста. Приостанавливаясь в один момент, предшествовавший разрядке обоих, Ники, в жадном устремлении владеть любовником до того, чтобы задушить его, сжал мягкое тело крепкими руками столь сильно, что Чонвон всхлипнул, а после ткнулся носом в изгиб шеи, в область запаховых омежьих желез. – Хочу... хочу... – зашептал младший в исступлении, но крупицы всего разумного и здравого не позволяли звериной похоти Ники пометить любовника и удержали альфу, уже ступившего на опасную тропу, от того, чтобы сомкнуть зубы укусом тонкой нежной плоти. Тогда Чонвон подался вперед сам и принялся ощутимо тереться носом о шею старшего, вдыхая мускусно-пряный запах его тела, возбуждающий и по-настоящему мужской. Он терся, по-прежнему чувствуя в себе большой член, и стонал, цепляясь руками за спину. Он испытывал столько эмоций, что готов был поступиться чем угодно, ибо сейчас им верховодила одна лишь животная сущность, готовая беспрестанно совокупляться с партнером без какой-либо ясной человеческой мысли. И, конечно, в своей нужде он был не одинок, потому что Ники, жаждавший покрывать любовника до тех пор, пока тот не утратит сознание от долгой постельной сессии, не смог бы прервать свое занятие, имея Чонвона так, что тот плакал и скулил – настолько им было хорошо вместе. Подхватив омегу на руки и бережно прижимая к груди, словно самую оберегаемую свою ценность, Ники перенес ее на кровать, нависая затем сверху. После своей любви целовались они все с тем же упоением – быть может, разве что несколько более плавно и ленно, измотанные и взмокшие, а наконец прервавшись, не могли насмотреться друг на друга за пережитые ими месяцы разлуки. Чонвон касался лица возлюбленного, проведя кончиком пальца по застарелой белой полоске затянувшегося шрама на левой щеке, а старший меж тем не мог отнять рук от желанного тела, которое после родов хотя и почти вернулось в привычную форму, но все еще сохраняло особенно чувственные округлости: желая, чтобы малыш развивался в материнской утробе в здоровье, Чонвон прислушивался ко всем потребностям своего организма, давая ему необходимый отдых, лекарственные снадобья при необходимости, а также уделял особое внимание вкушаемой пище – и обнаружил, что маленькому Мортену, по всей видимости, очень недоставало сладкого. Так, омега особенно полюбил ароматную южную выпечку, щедро усыпанную корицей и начиненную молочным кремом. Впрочем, Чонвона то даже украсило, сообщив его фигуре особую манящую соблазнительность. Ники же почти не поменялся внешне – разве что привычная длина волос его стала чуть короче, загар стал отливать оливковым (словно бы солнце диких земель было менее щадящим, нежели морское, мареальтийское, ласкавшее теплом, но не сжигающее), а на подбородке виднелась небольшая темно-красная полоска (как сказал сам альфа, издав смущенный смешок, от бритья не самым подходящим для того орудием). Он вернулся тем человеком, которого Чонвон так ждал, о котором были все его сны и все беспокойные думы. Он был дома, с любимым омегой и со своим ребенком, которого, впрочем, пока еще не видел – со всей суматохой было не до того, да и, признаться, лишь увидев Чонвона в одном из его полупрозрачных одеяний, думать о чем ином он уже просто не мог. Малыша Мортена он увидит завтрашним днем, а пока в плену его сильных объятий был Чонвон, его возлюбленный, его покой и его страсть.
