XIV.
26 января 2026 г., 10:41
Внимая пожеланию возлюбленной омеги, Ники нашел способ то исполнить: на удачу, нынешний глава городской стражи складывал с себя полномочия в силу почтенного возраста, и место представляло достойную и весьма удобную вакантность. С тем альфа пожелал приема короля, дабы выдвинуть собственную кандидатуру. Не снимая с себя нынешних обязанностей, он намеренно подписывался на иные, ибо таковая работа позволяла бы ему куда больше времени проводить в городе, а стало быть, и со своей тайной семьей.
Конечно, то было весьма ново, потому как едва ли кто обыкновенно решал взвалить на себя тяжбы не только внешнеполитические, но и внутригосударственные, однако Ники знал, на что упирать в своем волеизъявлении.
– За частым отсутствием в поездках я мог упустить из виду жизнь в порту, что, в частности, и стало причиной того инцидента с купеческим произволом, – напомнил он, представ перед королем спустя некоторые дни после своего возвращения. – Не снимая с себя за то ответственности, сейчас же я хочу обратить больше своего внимания на регулирование местных отраслей, а также заняться работой внутри армии, потому что на то уповает корона. Кроме того, после боев на восточной границе потребуются новые рекруты, и их надобно будет обучать ратному дело, чтобы укрепить и нарастить новую военную мощь. Как только возникнет первая же приграничная опасность, я немедля отправлюсь туда, – присовокупил он с уверенностью, и та не могла не отозваться у короля.
– Я доверяю тебе, генерал, – сказал он с отеческой улыбкой, а после вдруг болезненно поморщился: не так давно он не самым лучшим образом упал с лошади, и хотя какая-либо значительная опасность его миновала, на и без того ставшем более шатким здоровье мужчины это так или иначе, но отразилось. – Старые кости, будь они неладны. Уже не так молод да весел, как в былые времена.
– Еще повоюем, Ваше Величество, – ободряюще ответствовал Ники. – Вы своими жизненными силами любого юнца заткнете за пояс.
Король добродушно рассмеялся, взмахнув в воздухе кулаком:
– Эх, Нишимура! Дали же мне Старые боги такую подмогу, как вы с принцем Джеем. Пусть ты мне сын и не по крови, а все же послушай, что я скажу. Держитесь союза, и королевство не будет знать бед. Пусть Джею может недоставать опыта, я знаю, что он искренне стремится стать хорошим правителем. Так помоги же ему, как старший, направь, где надо, и заручишься его долгой дружбой. Станешь незаменимым советчиком – как для меня.
В том был весь король. Хоть и будучи человеком сметливым и хватким, зачастую он, предпочитавший пиры и всякое раздолье, был не против возложить часть собственных трудов на подчиненных, в частности – на своего генерала, которому доверял как себе. Его не волновали способы устранения проблем, главное – что те решались и переставали приносить головную боль, а враги и нападчики боялись и шагу сделать к границам морской столицы, которая с каждым годом становилась только богаче. Он не был человеком каких-либо особых нравственных идеалов, коих придерживался его кровный сын, и куда больше питал симпатий к той военной методе, что избирал Ники.
Однако и он понимал, что при столь радикальной смене политики, а таковая неизбежно произойдет, когда на трон сядет южный наследник, пошатнется всеобщее благополучие, и коснется сие, в первую очередь, монархию и дворянство. С высоты прожитых лет консенсус двух разнившихся взглядов представал ему наилучшей формой управления страной, а потому следовало налаживать мир меж двумя высокопоставленными людьми государства.
Ники не имел ничего против сотрудничества с наследным принцем, однако тот об этом, казалось, и не думал. Его Высочество Джей был, несомненно, хорошим дипломатом, пусть и весьма оранжерейным, как тепличный цветок, взращенный на взаимовыгодных контактах между землями «процветавшими» и «передовыми», когда от него требовалось преимущественно поставить роспись на ряде бумаг или стать главным лицом делегации. Будь король вовлечен в судьбу Маре чуть больше, то он бы увидел, что правитель, подобный Джею, не знал, что есть жизнь, каковы были люди, о чем они думали, в чем нуждались.
Принц Джей говорил о вещах далеких и абстрактных, таких, каковые не были интересны простому люду так же, как, например, занимал его неурожай, феодальный произвол, налоги, болезни и нехватка средств. Живя в большом белом замке, наследник-альфа полагал, что и мир был таков, каким он его воспринимал – открытый к новому, готовый к диалогу, ко всепрощению и, более того, к всеобщей демократии. Немного наивно, но он полагал, что дай человеку права – и тот примется распоряжаться ими верно и по существу. Все его мысли и планы простирались гораздо дальше, во время, когда люди обретут больше удобств и начнут задумываться о вещах менее материальных.
Быть может, наследный принц, одухотворенный и по-романтическому благородный, попросту не был человеком своего столетия.
Зато им являлся куда более практичный и в чем-то в меру циничный Ники, который понимал, что так или иначе, но интересы их, стремившиеся к одному, но разными методами, в один из дней схлестнутся настолько отчаянно, что путей к отступлению не останется, и кому-то придется сдавать позиции и идти на определенные жертвы, попирая собственную задетую гордость. И что-то подсказывало, что принц Джей то делать не собирался, полагая, что поступал непреложно верно, в чем его крайне поддерживал советник Намджун, преследовавший, очевидно, и свои интересы. Да и как бы тогда то рекомендовало его в глазах северного супруга? Ведь несмотря на возникавшие все чаще меж ними противоречия, Его Высочество продолжал питать любовь к партнеру, и симпатия последнего к его, быть может, не врагу, но сопернику заставляла альфу испытывать ревность, а посему сдаваться значило терять не только позиции как рассудительного и независимого правителя, но и капитулировать как муж, как мужчина, как глава семьи.
Ровно тем же, впрочем, руководствовался и Ники, который не желал поступаться ни титулом, ни авторитетом, ни Чонвоном, ни детьми. Сия престольная игра стала поныне для него предметом вдвойне, нет, втройне личным, ведь теперь он отвечал за судьбу не просто своей страны, но королевства, которым будет править его сын, где будет жить его потомство и где он познал, что есть Истинность и настоящая животная привязанность к своему омеге. Коль скоро принц Джей позволял себе выпады в его сторону, он готов был отражать их и сдерживать, пуская конфликты в наиболее удобоваримое для себя русло. Здравствовавший покамест король поддерживал в некоторой гармонии обе стороны, однако долго то продолжаться бы не могло. Однажды вспыхнет бушующее пламя, что не пощадит никого на своем пути, и в тот исторический день судьба государства Маре займет новый для себя курс – и все из-за сверкнувшей искры, возжегшей и запустившей в движение настоящее огненное жерло.
И лишь Старым богам доподлинно было известно, что смертельно опасная та искра переливалась сияюще-красным оттенком. Цвет сверкавших рубинов, цвет терпкого гранатового сока, цвет помаженных губ и звериного желания, цвет клятвенной крови, навечно отпечатавшейся в поцелуях, цвет вспоротых тел изничтоженных врагов, цвет чистейшей и бурной военной виктории.
Цвет Чонвона – красной королевы.
***
С более частым присутствием Ники рядом Чонвону действительно было куда легче переносить траур по маленькому Мари. Даже когда альфа нес днем свою службу и возвращался ко двору лишь поздними часами, младший терпеливо дожидался его, проводя то время за чтением или занятиями с детьми. Не то чтобы восприняв претензии законного супруга насчет познаний наречия Маре к сведению, а все же он решил, что будет и впрямь не лишним морским львятам освоить язык не только международный, но и государственный, а посему он подошел к тому с большей, чем прежде, ответственностью. Что удивительно, но из всей троицы легче всего солеадо слетал с уст Матиаса, звуча именно так, как говорили вокруг: мягко, переливчато, медово-сладко. Однако складывать самые простые арифметические числа у него выходило из рук вон плохо, и Ники, осведомляемый о всевозможных достижениях своих детей, говорил с улыбкой, что ему то, быть может, было и не нужно, потому как сие вполне успешно восполнял более подкованный в точных науках Мортен. Чонвону нравился ход мыслей возлюбленного. Сватать сиблингов было естественной северной традицией, и если прежде он думал о союзе двойняшек-бет, сплетенных друг с другом с самого рождения, то что мешало соединить ему двух своих сыновей, альфу и омегу? Прочие перспективы его не слишком устраивали, ежели говорить о каких-либо договорных браках с наследниками других земель. Сочетаться узами с тем, кого едва ли знал и к кому не мог воспылать теми же чувствами, какие возникают обыкновенно к человеку самому близкому по духу и телесному влечению? О, на собственном опыте Чонвон знал, каким мучением то могло обернуться. И хотя о всяком насущном следовало думать заблаговременно, Чонвон искренне желал, чтобы все шло своим чередом. Он мог проявлять нетерпение в чем-либо ином, но что касалось его детей, то их он берег и лелеял. Он любил их, как любил их и Ники, и пусть открыто зваться семьей они не могли, все пятеро природой своей чувствовали ту незримую связь, что только могла быть соткана меж парой истинных и потомством, которое двое воспроизвели в большой любви, ибо только так на свет появлялись самые красивые дети. С тем все чаще Чонвону казалось, будто об истинном положении дел они же постепенно, пусть и не явственно, но начинали догадываться. Это мелькало в обращенных на генерала восторженных детских взглядах, полных теплой привязанности, в ярких улыбках и в расположении, которое маленькие львята оказывали не Его Высочеству принцу Джею, «родному» отцу, а главнокомандующему, который все так же стремился навещать их и с которым они, как и раньше, играли, тренировались и разговаривали. Они были схожи по иным настроениям и чертам характера, они тяготели к нему от схожести также и внешней, и если говорить о последнем качестве, то в степени самой значительной в сим преуспел самый младший их сын. Да, да: принц Матиас был внешне схож с генералом Ники более всех из детей, и со временем поразительная та зеркальность становилась все очевиднее. Он подрастал, и к наступающим своим пяти годам все мягче становилась припухлость губ, а кошачий разрез глаз напоминал не округлый, подобный материному, а чуть более резкий, отцовский – уж про отсутствовавшие черты южного принца и говорить было нечего. Совпадениями то не было, и быть не могло, и мальчишка-омега одним лишь только своим существованием компрометировал тайных любовников, бывших ему родителями. Сону, исправно мешавший для Чонвона снадобья от нежелательного плода всякий раз, когда принц Джей желал компании супруга в постели, не задавался ни единым вопросом – как прекрасно понимал и флирт северного принца с генералом Маре, тщательно сокрываемый ими на публике и маскируемый под непринужденную беседу. Он не посмел бы проявлять столь бесстыдный интерес, однако не переживать за своего господина не мог. Солнце южных морей продолжало беззаботно светить и ласкать мир вокруг своими лучами, но всякому стоило помнить, что наступавшие за продолжительным теплом дожди могли принести с собой не одну только освежающую влагу, но и оглушительный треск небес, затянувшихся тучами и разверзавшихся громом и молниями. И точно так же была неумолима любовь, волшебная и прекрасная, доводившая порой в своих колдовских чарах до слепоты. Она завлекала в туман, дурила голову, и выбраться из ее пут можно было лишь обладая или острейшим животным чутьем, или величайшей удачей – ибо в противном же случае всякий шаг по пути, граничившему с пропастью, мог стать последним, мог стать роковым. Все сильнее Чонвон и Ники понимали себя рисковавшими всем и вся странниками, но даже так они не желали отринуть своей любви, что была главной их путеводной звездой.***
Пожалуй, одним из самых грандиозных и по-настоящему зрелищных событий при дворе всегда являлась большая королевская охота. Традиции ее корнями уходили еще в некоторые столетия назад, и по сей день она была одним из излюбленных монарших развлечений. В первую очередь, то было празднеством самой жизни и проверкой личной фортуны. Одолевая добычу, охотник ощущал первобытнейшее ликование, искреннюю восторженность и горячивший кровь азарт, сознавая в своих руках силу и испытывая небывалый подъем боевого духа. Это было престижно и значимо, и высокородные господа находили в том большое для себя признание, будучи приглашенными на такого рода выезды. Не сидевшие в седлах по охотничье-гончему подобию своих супругов изнеженные омеги и дамы могли вести друг с другом светские беседы, пока их партнеры-добытчики были заняты исконно мужским делом, и ежели те соревновались в ловкости и сноровке, преследуя дичь, то они, остававшиеся в лагере, обменивались сплетнями, держали связь, демонстрировали богатство нарядов и выполняли, в общем-то, роль им положенную и, в некотором роде, даже небезынтересную. Немаловажным был и стратегический фактор: охота позволяла узнавать и изучать окружавшую замок и близлежащие леса местности, и для государства, что имело на политической арене свой вес, осведомленность о масштабах и особенностях собственной территории занимала большой смысл. Ничто не могло сравниться с опытом эмпирическим, полученным на естественной, всамделишной практике, и потому сие мероприятие было еще и необходимой тренировкой для высшего сословия, ибо любой дворянин, вне зависимости от рода занятий, обязан был обладать навыком ратного дела. Ко всему прочему вышеуказанному, главным же образом охота значила добытый трофей, а именно – мясо, в качестве трапезы которое на регулярной основе могла иметь только знать. Уловом могли стать зазевавшиеся суетливые рябчики, быстролапые зайцы, тонкокостные лани, испуганно озиравшиеся вокруг, а еще – большие дикие кабаны, яростно нападавшие, коль скоро им угрожала опасность. Особо прозорливые мастера умели стрелой своего лука достичь даже самую маленькую живность, но практической нужды в том было немного – трата времени ради крохотной шкурки. Охота продолжалась несколько дней, в последний из которых всегда закатывали пир и гуляли до самого утра, отмечая тем самым удачу и воздавая лесу за все его щедрые дары. Уезжать с пустыми руками было большим позором, но такого обычно и не происходило, ибо местная природа оказывала своим гостям большую милость и только привечала их, словно бы тем благоволили сами Старые боги. И то, весьма вероятно, было самой настоящей правдой, учитывая, сколь многого достигла южная столица при, быть может, не самых обширных ресурсах. И пускай король все еще отходил от не столь давней своей травмы, пропустить такое знаменательное событие он не мог, однако вылазкам за диким зверем более шустрым и юрким предпочел ныне неспешные прогулки по лесным тропам – вдруг заприметит какого неповоротливого грузного тетерева. Придворные лекари советовали ему не усердствовать слишком сильно, и были близ, помимо некоторых других сопровождавших, готовые, ежели что могло произойти, оказать самую необходимую помощь. Некоторое их количество также присутствовало и в разбитом на просторной опушке лагере, где оставались Чонвон и двое его младших детей, а принц Джей отправился по иному пути, и вместе с ним были его наследник лорд Мортен и генерал Нишимура. Для мальчика то был первый решительный шаг во взрослый мир, и пускай от него не требовалось чего-то сверх одного только присутствия и чуткого внимания чужому опыту, он чувствовал волнение и был настроен крайне ответственно, потому как упасть в грязь лицом он вовсе не хотел, тем более, перед главнокомандующим, который обучал его обращению с оружием и всегда подсказывал множество тонкостей как в сражениях, так и при ловле зверя. Ему не терпелось применить свои знания при случае, чтобы Ники смог гордиться своим венценосным учеником. Сам же южный генерал предпочел ныне роль сопровождавшего, хотя на первых порах поупражнялся в меткой стрельбе из лука, сбив несколько крупных птиц – быть может, для разминки навыков и для примера принцу Мортену, а может, в качестве очередного напоминания сопернику за сердце любимой омеги, что не считаться с ним было опасно, равно как и дразнить льва, засовывая в пасть палец. Неизвестно, считал ли тот намек Его Высочество, хотя и покровительственно отметил, что генерал «все так же умел». Ники предпочел проигнорировать столь незначительный выпад – и бровью не повел. На первой охоте своего сына он желал уделять время именно ему, а не малосведущему и незаинтересованному в добытчицких преследованиях оппоненту. – Олени – животные особенно пугливые. Их скорость реакции быстрее, чем пущенная стрела, и потому охотнику следует о том помнить и заряжать удар с пониманием цели, – объяснял Ники мальчику, который с сосредоточенной готовностью принимал всякие новые сведения. Трое альф чинно брели по лесу на ровно дышащих и изредка фыркавших лошадях. Верными спутниками господам были двое людей свиты, что также сидели верхом и везли по бокам стрелянную добычу, а еще готовы были в любой момент прийти на подмогу с чем-либо, подать воды или новый колчан с запасом стрел. Подле лошадей, у самых их ног, виляя хвостами, сновали охотничьи собаки, обнюхивавшие каждый клочок земли перед собой и вокруг. Его Высочество Джей, и прежде не большой любитель подобных развлечений, спрятал оружие за ненадобностью за спиной. Генерал, уже не раз воспользовавшийся охотничьим снаряжением, тоже убрал его, занятый беседой со своим маленьким подопечным, а сам же Мортен держал лук на изготовке, сопровождаемый по бокам двумя взрослыми. – Помните о том, господин, что каждое Ваше движение, даже самое осторожное, может Вас выдать. Поэтому заряжайте лук аккуратно и плавно, и тетиву натягивайте без резких жестов. Не дергайтесь, не шевелитесь лишний раз. Постойте, – он вдруг понизил голос и сбавил его громкость. – Смотрите. Вдали, посередь темно-зеленой чащобы, показался молодой олененок. Он вышел на опушку, переступая тонкими конечностями, и припал мордой к свежей растительности, желая подкрепиться. – Отличный момент, – заметил Ники все с той же интонацией. – Теперь как можно медленнее приготовьте свой лук, Ваше Высочество, и наведите его на цель. Мы на хорошей позиции, но находимся на расстоянии примерно тридцати ярдов, что рискованно. И все же шансы велики. Погода сейчас не ветреная, а цель не двигается с места. Стреляйте в грудину, в легкие или в сердце. Мортен едва заметно кивнул, сглотнув. Он взводил лук, не сводя глаз с мирно жующего траву оленя, и плавным движением тянул тугую тетиву. От крепкого натяжения он ощутил некоторый мышечный дискомфорт, но не спускал руки ни на миг, мешкая и словно бы ожидая от генерала последующих указаний. Увидев то, Ники поспешил дать пли, прошептав: – Бейте, – и рука мальчишки с готовностью дала стреле пуск. Однако он осекся: уловив людское присутствие, олень вскинул беспокойную голову за несколько мгновений до того, как жилистое тельце настиг удар, и затем унесся в сторону чащобы, разбрасывая ножки-палочки. Мортен не смог сдержать огорчения, цокнув языком от досады, но генерал поспешил утешить его, сказав, что в том не было ничего постыдного, и что и он по юности лет упускал добычу, промахиваясь по ней. Принц Джей также выразил сыну некоторую поддержку, но сделал это собственным способом, и едва ли самым подходящим. Он воспринял удар вхолостую как неудачу не мальчика, но Ники, ведь это именно старший был ответственен за подготовку юного наследника и говорил с ним чуть ранее в манере весьма поучающей. Вероятно, тот ожидал блестящих результатов от новичка, считая себя мастером своего дела, но, поддаваясь пожирающему всякое чувство меры себялюбию, допустил ошибку, и с тем Джей ощутил на языке привкус сладкого удовлетворения. Сие не касалось лорда Мортена, а было предметом извечного спора меж двумя взрослыми, и любая возможность пошатнуть авторитет спесивого генерала воспринималась как приятственная и необходимая. – Что ж, господин Ники, фортуна не всегда бывает благосклонна, – произнес он с легкой улыбкой. – Стрелять с такого расстояния? Да любой скажет, что это слепая удача, процентов пятьдесят, не более. Сын мой, двадцать ярдов – самая оптимальная дистанция для того, чтобы подстрелить зверя, заверяю тебя. Ники прищурился, понимая, что говорил его противник словами, очевидно, не своими, а почерпнутыми из мнений маститых охотников, положивших всю жизнь на выслеживание и поимку, а не праздную прогулку по роще. Даже от короля это звучало бы внушительнее, ибо тот, поверявшийся инстинктам, в свое время загонял тяжелых мясных кабанов, не то, что мелкую живность. – Это все же не тетерев, Ваше Высочество, – отозвался северный альфа с немалой снисходительностью, пусть и подделанной под вежливое дружелюбие. – Слух оленей куда тоньше, они осторожны и пугливы. С того расстояния, что стрелял господин Мортен, удар был хорош. Нас могло выдать что угодно. Например, безудержное урчание в животе сира Стива, – чуть обернувшись на свиту, с усмешкой поддел он одного из оруженосцев, крепкого и рослого молодого человека, который тотчас вжал голову в плечи и поспешил, краснея, извиниться. – Ну, а ежели серьезно, то олени порой и весьма беспечны и начисто могут забыть о недавней опасности. Его испуг не продлится долго, ведь лук почти бесшумен и не привлекает внимания своим звуком. Через минут тридцать-сорок наша цель немного успокоится и выйдет из чащи вновь, а может, и заведет к прочим своим собратьям, ведь, прячась, звери бегут в место для себя безопасное. Сейчас же я предлагаю последовать за ним все с той же осмотрительностью, чтобы не спугнуть вновь. Засим они направились по лесу далее. Несколько было сконфуженный поначалу из-за промаха, Мортен смог отвлечься и расслабиться, когда слово за слово степенная беседа развивалась сама собой. И если принц Джей говорил преимущественно о высоком, книжном и, скорее, теоретическом, то генерал Нишимура более всего поддерживал диалоги, связанные с чем-либо насущным. Например, он поведал немало занятного, рассказывая об одном из своих недавних походов: о том его спросил сам юный наследник, и с интересом слушал, как справедливо прославленный воин делился некоторыми подробностями опережения врага и захвата стратегически важного пункта, о подготовке к битве с заблаговременно продуманными хитрой диспозицией, скрытным обходным маневром и ложной атакой. – Всенепременно хочу однажды тоже вести за собой людей, – с большим уважением в голосе сказал мальчик. – Я буду много учиться, чтобы знать так же много, как Вы. Он не заметил, что слова слетели с его уст на чистейшем сноухаймском – просто потому как в разговорах с генералом в обыденной обстановке он использовал именно этот язык, объединявший их корнями. – У Вас все получится, мой господин, – тепло улыбнулся ему Ники. – Доверяйте своему чутью, как делают то звери – это поможет Вам, коль будете в чем-либо сомневаться. – Думал, только моя возлюбленная омега потворствует тому, что наши дети более родного знают иноземный язык, – издал Джей смешок, расценивать который можно было как признак сдержанного недовольства из-за регулярного вмешательства чужака на его семейные угодья. – В то время как на солеадо я не слыхивал от моих чад и слова. – Но ведь в мальчике течет и кровь истинного снодектца. Едва ли он может скрыть самое себя, – не преминул напомнить другой альфа, считая сие своим прямым долгом как отца и защитника – и пусть бы даже перед самим принцем. – Признаться, я порядком устал от того, что меня пытаются выставить каким-то сатрапом, хотя я лишь желаю, чтобы мои дети помнили об обязанностях, – сказал Джей на сей раз уже с немалой неестественностью, пытаясь соблюдать всякие приличия. Впрочем, ему бы не хотелось выставлять перед соперником свою уязвимость, а вопросы крови были, по всей видимости, крайне болезненны. – Я лишь радею за то, чтобы всякий был при своем месте и помнил о том. Повисшее после молчание было столь тяжелым и осязаемым, что протяни руку – и коснешься его густой, обволакивающей пелены. Чувствуя, что стал предметом небольшого раздора, Мортен решил сгладить всякие шероховатости, успокоить отца и отвадить от генерала затаенные в тоне претензии. – Прошу прощения, Ваше Высочество, – проговорил он, выделяя каждое произнесенное на южном наречии слово с аккуратной отчетливостью, все еще не управляясь им, как носитель, но демонстрируя, что занятия его не проходили впустую. – Я приму это к сведению. Снодектский – язык моей матери, но также я, как житель порта Маре, обязан знать и язык страны, которая передастся мне по наследству. Я не подведу Вас. Последнюю фразу он адресовал исключительно Ники, взглянув на него пусть украдкой, но очень значительно и с большой благодарностью, что тот понял сразу же. Юноша не желал, чтобы из-за него кто-либо из важных и близких ему людей испытывал давление, даже если бы тот мог постоять за себя сам. Разумеется, Ники было совершенно под силу продемонстрировать придирчивому господину свой разумный отпор, однако со своей стороны мальчик видел свой жест необходимым. Его омега-мать часто говорила, что родство душ и близость крови были в жизни подспорьем для всего, и Мортену порой думалось, что куда более подходящей отцовской фигурой был для него совсем не тот мужчина, который властвовал Маре, будучи лишь сыном короля, а тот, кто вложил меч ему в руку и напутствовал быть зверем. Конфликт, таким образом, был исчерпан: Джей остался впечатлен тем, что в сроки относительно небольшие его старший сын заучил разговорные конструкции и мог изъясняться спокойно и грамотно, а Ники был горд тем, как разрешил ситуацию его не по годам мудрый и рассудительный отпрыск. Через несколько пройденных ярдов собаки вдруг засуетились, принялись изучать землю, и один из сопровождавших, сир Тэрри, сообщил, что те взяли след. Стало быть, удравшую добычу в самом деле еще можно было нагнать и убить, получая свое. По собачьему чутью следовало отправиться восточнее, однако Мортену, понимавшему ареалы обитания той или иной живности, показалось, что едва ли олень мог бы забрести именно по сему направлению. Он определенно убежал в иную, западную сторону, и поспешил изложить свои мысли взрослым. Выслушав его, те выказали собственные соображения по сему поводу, однако глаза юноши блеснули такой невиданной доселе уверенностью, что единогласно было принято исполнить его скромную волю. В оглушительной тишине послышался вдруг хруст сухих веток. Даже на отдалении то прорезало обостренный слух внимательного охотника, и обратив свой взор в сторону шума, Мортен увидел, как едва колыхнулись ветви густого кустарника. Нет, на сей раз упустить свою цель он не мог – не простил бы себе такой ошибки повторно. – Он там, – бросил он негромко, после чего дернул своего вороного коня за поводья и устремился на нем вглубь леса. – Сын мой! – встревоженно окликнул Джей мальчика, однако Ники помотал головой: – Позвольте ему сделать это самостоятельно, Ваше Высочество. Он же мужчина, в конце концов. И пока они решили обождать и спе́шиться, Мортен, поддаваясь своему чутью, гнал оленя, обнаруженного им аккурат по следу затрещавшего валежника. Крепко впечатавшись туловищем и впиваясь ногами в своего скакуна, он не опускал лук, нацеленный на мелькавшую меж деревьев добычу. Зрение его стало словно бы еще зорче прежнего, тело охватил настоящий пыл преследователя, и в своем устремлении доказать, что он чего-то стоил, он не чувствовал и толики усталости. Он был исполнен жаждой заявить о себе, ибо то показало бы его, как настоящего будущего короля. И он не медлил, спуская тетиву. Только спустя время он вернулся к ожидавшим его, и вернулся в виде совершенно необыкновенном: раскрасневшееся юношеское лицо полыхало от выражения крайней радости, руки чуть подрагивали от ощущения полноты своего могущества, плечи были расправлены, и сам он был весь обращен в мир вокруг, стремясь поделиться своими бурными эмоциями. – Я подстрелил! Подстрелил его! – счастливо вскричал он, взмахнув своим оружием. – Он лежит на поляне, поэтому нужно забрать его. Его Высочество южный принц немедленно отдал распоряжение свите отправиться за трофеем, и сир Стив вместе со своим напарником, сиром Тэрри, немедля исполнили его приказ, запрыгивая на своих лошадей и пуская их галопом за убиенной тушей. – С почином, мой юный охотник! – похвалил мальчика Джей, благоволительным жестом разведя руки, мол, прими мои поздравления. – Вы большой молодец, господин, – со столь же горячей поддержкой высказался и Ники, чувствуя ликование мальчика как свое собственное – как мог ощущать сие только истинный отец, ибо он всецело и наиболее полно понимал, что испытывал Мортен.***
В лагерь они вернулись некоторым временем позже, когда бархатное южное солнце начало постепенно отходить на еженощный покой. Слуги суетились, готовя вечернюю трапезу, оруженосцы хлопотали о состоянии лошадей, а свита короля отдыхала по своим шатрам, равно как и сам Его Величество, весьма гордившийся тем, что подстрелил, ни много ни мало, аж четырех тетеревов. И пока он с большим удовольствием рассказывал внукам, вдумчивой Мален и смешливому Матиасу, как лихо расправился с одной из птиц, грузно взмывавшей, но тут же сбитой почти в небе, омега-мать наследников короны чинно отдыхала под навесом, читая близ свечного огня и изредка поднимая взгляд на густой бор в отдалении, куда многими часами ранее отправились искать охотничьей славы ее сын, ее возлюбленный и ее законный муж. – Едут, Ваше Высочество, – негромко сообщил зоркий Сону, сидевший, по своему обыкновению, подле принца и расшивавший для крохи Матиаса тонкое льняное покрывало: на глубокого синего цвета ткани его стараниями множились востроконечные золотые звезды. Подобно их блеску сверкнули глаза Чонвона, обрадованного возвращению мужчин своей семьи. Он отложил читаемый им философский трактат о человеческой природе и войне, содержавший в себе немало интересного относительно ценности одного против ценности многих, и вместе с Сону, прервавшим рукоделие, вышел навстречу охотникам. На шум из королевского шатра немедля явились и оставшиеся в лагере дети, ужасно любопытствовавшие, какую славу снискал их старший брат. – Моя королева! – приветственно возвестил Джей, затем же, не без помощи слуг, спускаясь наземь. – Поздравь нашего сына. Он проявил недюжинный талант, загнав оленя. Кто бы мог подумать, что его первая охота пройдет с таким успехом. Настоящий внук своего деда! – Оленя? Большого? Покажи! – тут же влез неугомонный Матиас, чем вызвал со стороны взрослых добродушные снисходительные смешки. – Смотри, – со скромной гордостью отозвался Мортен, отступая и жестом руки указывая на одного из навьюченных коней, на ком покоилась безжизненная туша животного. Сир Стив, державший из-за этого путь назад пешком, даже стушевался, когда на него воззрилось столько царственных особ одновременно, и потому, по-прежнему держа скакуна за поводки-ремни, поспешил ссутулить свои широкие плечи, словно бы стремясь спрятаться от пристального внимания. – Я сам его гнал. – Как здорово! – одобрительно хлопнул в ладошки маленький омега, отчего на лице свежеиспеченного триумфатора проступил смущенный румянец. – У меня бы так ни за что в жизни не получилось бы. – Гордись своим братом, дитя, – взъерошив его растрепавшиеся от ветра и игр волосы, заметил Чонвон с мягкой улыбкой, а после обратил взор колдовских темных глаз на вернувшихся. – Как я горжусь своим сыном. И, конечно, его наставниками. Последнее сказанное им было обращено к конкретному, хотя и не неназванному человеку, и адресат, мысленно соприкоснувшись с возлюбленным в ответ, считал его хвалебный намек. Однако тот оказался даже слишком тонок, поскольку ничего не подозревавший Джей, всегда радовавшийся любому проявлению благодушия супруга, расцвел, словно напоенная солнечным теплом роза: – Горд быть ему примером, мое счастье, – совершенно искренне сообщил он, на что Чонвон отреагировал учтивым, мало что выражавшим кивком. – Это мой отеческий долг и большая радость. После этого он, порядком уставший, формально откланялся, вверил подоспевшим слугам свое обмундирование и направился к шатру. Ники же, задержавшийся лишь на мгновение, чтобы далее также удалиться на отдых перед ужином, склонил перед Чонвоном голову, а затем, проходя мимо, негромко бросил на сноухаймском – так, чтобы слышал только его тайный избранник: – Родятся ли львята от домашних котов? Чистейшая насмешка, пощечина по лоснящемуся лицу королевского сына, благонравного мыслителя, но не яростного охотника. Бунт рос и крепнул не только в душе повязанного по рукам и ногам северного омеги, но и по правую руку от южного альфы, пускай едва ли мнившего Ники своим близким приятелем. О, трон Джея овивал настоящий змеиный клубок, однако он предпочитал обманываться тем, что доносившееся до его ушей злобное шипение есть не что иное как шелест чу́дного теплого ветра, ласкавшего ему лицо, а сдавливавшие члены аспиды – тесное объятие большой любви. Чонвону, одурманенному соблазном горячего шепота своего альфы, нравилось осознание той безумной правды, которая рано или поздно прорезала бы острием клинка поволоку сладкой лжи, в которой жил тот, кто стоял на пути к их с Ники счастью. Больше всего на свете он желал дня, когда станет свободным.
