Игра в глубину.

* «Чистота бывает разной. Можно смыть с себя пыль и пот, но нельзя смыть чувство, что ты — пятно на безупречном полотне чужой жизни.» [Лагерь. Следующий день.] Рассвет в лагере «Юность» был влажным и прохладным. Солнце ещё только пробивалось сквозь макушки сосен, когда дверь общего корпуса тихо скрипнула, и наружу выскользнули две фигуры. Эйра и Пайпер, сговорившись еще вечером, решили воспользоваться редкой возможностью — помыться без очереди и толкотни. Душ представлял собой отдельную постройку из покосившихся досок, пахнущую сыростью, хлоркой и ржавчиной. Внутри было темно, лишь скупой луч света пробивался через специально мыльное окошко напротив двери. Они развесили полотенца на ржавых крюках, и звук падающих капель из неисправных кранов отдавался гулким эхом. - Надеюсь, сегодня есть горячая вода, — пробормотала Пайпер, включая один из кранов. Из него с шипением и свистом хлынула ледяная струя. — Или нет. Эйра молча встала под соседнюю лейку. Холодная вода обожгла кожу, заставив её вздрогнуть, но она стиснула зубы. Это было похоже на очищение. На попытку смыть с себя вчерашний стыд — ту ночь, когда её душа разжалась, как кулак, перед женщиной, которая смотрела на это с холодной отстраненностью хирурга. Она чувствовала себя так, будто её выставили голой на всеобщее обозрение, а потом просто прошли мимо. - Вчера... ты так и не ответила, — негромко начала Пайпер, намыливая волосы. — Кто вы с Вивьен Арденовной? Соавторы в чём? Эйра закрыла глаза, чувствуя, как стекающая пена щиплет веки. - В создании друг у друга чувства вины, — хрипло выдавила Морн. — Она — у меня. Я — у неё. Идеальный симбиоз. - Звучит мрачно, — Пайпер смывала шампунь. — А нельзя проще? Например, просто поговорить? - Говорить можно с равными. Или с теми, кто хочет тебя слушать. Я для неё — проблема, которую нужно решить или просто игнорировать. А не человек, с которым можно говорить. Их диалог прервал резкий скрип двери. На пороге, очерченная против света, стояла фигура уборщицы, Агриппины Степановны, женщины с лицом, не выражавшим ничего, кроме хронического неодобрения. - А ну, живо отсюда! — прогремела она, сверкая запачканным тряпкой мопом. — Шесть утра! Водой бесцельной расплескиваете! Вонзите, до семи душа нету! Быстро разошлись по койкам! - Но мы уже почти... — начала было Грей. - Никаких «но»! — отрезала уборщица, стуча шваброй о цементный пол. — Правила для всех! Чтобы духу вашего тут не было! Они, поспешно вытираясь наполовину мокрыми полотенцами, вышли под её негодующий взгляд. Утреннее спокойствие было безнадёжно испорчено. - Ну и характер, — вздохнула Пайпер, пытаясь расчесать мокрые волосы. — Как у Вивьен Арденовны после вчерашнего с Сайласом. Эйра посмотрела на неё. - А что с ней? - Ты не видела? Она после построения с мальчишками разговаривала. Не кричала, нет. Так... ледяным таким тоном. Говорила, что раз уж они считают себя взрослыми, чтобы принимать решения, то пусть и последствия сами расхлёбывают. Сегодня они без сгущёнки к каше останутся. В наказание. Она, кажется, всерьёз обиделась. На их безответственность. - Весело. Не сладко им придется — пробормотала себе под нос Эйра. Морн мысленно представила это. Не гнев, а холодную, молчаливую обиду. Это было ново. Это значило, что мальчишки, сами того не желая, задели её не как учительницу, а как человека. И эта мысль почему-то кольнула Эйру ещё больнее. Значит, её ледяная крепость всё-таки способна чувствовать что-то человеческое. Просто не по отношению к ней. Ирония судьбы настигла их сразу после завтрака. Альберт Анриевич, обычно скупой на слова, неожиданно сообщил, что неподалёку есть «место для купания». Вивьен, всё ещё храня на лице маску холодного неодобрения после вчерашнего с Сайласом, объявила коротко и ясно: - Девочки, собирайтесь. Мальчики сегодня занимаются хозяйственными работами. Наводить порядок после вчерашних «достижений» — тоже важный навык. Это не было наказанием, озвученным вслух. Это было молчаливым следствием. Они сами хотели быть взрослыми и самостоятельными? Получите. А она в это время поведёт тех, кто не подрывает её доверие, к воде. Это была её, вивьеновская, месть — тихая, педагогичная и оттого унизительная. Путь к пруду казалась Эйре дорогой на эшафот. Они пробирались сквозь заросли, а солнце уже припекало, в воздухе висела сладковатая духота, насыщенная запахом хвои и нагретой земли. Сам пруд встретил их идиллической картиной: зеркальная, чуть подёрнутая ряской гладь, стрекозы, переливающиеся в солнечных лучах, и оглушительный хор лягушек. Все с визгом бросились в воду. Началась привычная возня. Эйра, как обычно, осталась на берегу, прислонившись к стволу старой ольхи. Она смотрела, как Вивьен, скинув шлёпанцы, закатала брюки и зашла в воду. И снова, как и в тот раз на верёвке, её лицо изменилось. Маска спала. Она улыбалась, глядя на то, как Пайпер и другие девочки пытаются устроить «заплыв» на два метра. И вот, поддавшись редкому импульсу, Эйра сделала шаг вперёд. Пальцы ног коснулись тёплой, почти горячей воды у самого края. Внутри что-то дрогнуло — слабая, почти угасшая надежда. А что, если и правда можно вот так просто? Зайти. Посмеяться. Стать частью этого шума. Она сделала ещё шаг, и прохладная вода обняла её лодыжки, обещая очищение. И вот тогда это случилось. Пайпер, отступая от кого-то со смехом, поскользнулась на илистом дне и, взмахнув руками, начала падать. Это длилось долю секунды. Но Морн увидела, как тело Вивьен Арденовны среагировало быстрее мысли. Она сделала резкий шаг вперёд, её рука инстинктивно выбросилась вперёд и схватила Пайпер за локоть, удерживая от падения. - Осторожнее, — услышала Эйра её голос, негромкий, но полный искренней заботы. — Дно скользкое. Грей, смеясь, что-то ответила, и их взгляды встретились в заговорщической, лёгкой улыбке. В этом жесте — простом, естественном, бытовом — не было ничего особенного. Но для Морн в нём заключалась вся бездна её одиночества. Это была не просто помощь. Это была лёгкость. Та самая, которой не было и никогда не могло быть между ней и Стерлинг. Каждый их взгляд был напряжённым, каждое слово — взвешенным. А здесь... здесь всё было просто. Пайпер упала — её подняли. И всё. В груди Эйры что-то надломилось с тихим, сухим треском. Она отвернулась и, не сказав ни слова, пошла прочь от пруда, вглубь леса. Ей нужно было остаться одной. Чтобы никто не видел, как слёзы, которые она так и не смогла смыть ледяной водой душа, наконец потекли по её лицу, смешиваясь с пылью на тропинке. Её война была проиграна не потому, что Вивьен была сильнее. А потому, что та выбрала простоту. А против простоты все демоны Эйры были бессильны. [Вечер того же дня] Вечером, чтобы как-то разрядить обстановку, Альберт Анриевич не без помощи Вивьен Арденовны организовали «футбол» для её группы, в заброшенном бассейне. Это было нелепо, грязно и до неприличия весело. Арена напоминала лунный кратер — огромная бетонная чаша, наполовину засыпанная песком, сухими листьями и хвоей. Ржавые лестницы уходили в никуда, а по стенам ползли трещины, похожие на молнии. В качестве ворот стояли две старые, облупившиеся скамейки, брошенные здесь же, у стены. Вечернее солнце било в спину, окрашивая песок в кроваво-оранжевый цвет. Достаточно было кому-то принести мяч, и за пять минут бассейн взорвался хаосом. Чётких команд не было — был общий азарт, крики и пыль, вздымаемая десятками ног. Мяч летел от одних ржавых ворот к другим, а за ним носились раскрасневшиеся, хрипящие от смеха фигуры. Эйра стояла на краю, наблюдая, как её одноклассники сталкиваются, падают, смеются захлебываясь песком. И привычное чувство отстранённости вдруг сменилось чем-то другим — голодом. Не по еде. По этому хаосу. По праву быть частью этого шума. И Морн вошла в игру. Не присоединилась — ворвалась. Первый же удар её ноги по мячу был не ударом, а выстрелом. Глухой, сухой хлопок, от которого мяч рикошетом отлетел от бетонной стены. Песок взметнулся веером. На секунду все замерли, смотря на неё. А она уже мчалась, не разбирая дороги, сбивая с ног и не извиняясь. Эйра не играла, а воевала. Песок забивался в кроссовки, обжигал ссадины на коленях, скрипел на зубах. Девочка ловила ртом воздух, и каждый вдох был как глоток свободы. Вот Гленн попытался отнять у неё мяч — она развернулась и толкнула его плечом так, что он отлетел, удивлённо хохотнув. Вот Лукас загородил ей путь — она просто пробежала по нему, как по препятствию. - Давай, Эйра! — кто-то крикнул ей вслед, и в этом крике не было насмешки. Был азарт. Её ярость, её боль, всё, что копилось месяцами, вырвалось наружу и нашло наконец понятный всем язык — язык грубой силы и скорости. Морн была не странной девочкой с блокнотом. Она была стихией. Потной, дикой, неуправляемой. В какой-то момент мяч застрял в сухих ветках у края бассейна. Все замедлились, переводя дух. Эйра, вся в пыли и песке, с разбитой в кровь ладонью, подошла к нему. Морн не стала его вытаскивать. Она с размаху врезала по веткам, и те с хрустом полетели во все стороны. Повисла тишина, нарушаемая только её тяжёлым дыханием. Ученица подняла взгляд и увидела, что все смотрят на неё. Не с осуждением. С уважением. Пайпер Грей, вытирая пот со лба, медленно улыбнулась и хлопала. - Чёрт, Морн, — только и сказала она. — С теми бы силами... Эйра не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как дрожат её ноги от напряжения, а в груди бьётся что-то горячее и живое. Она вытерла лицо рукавом, оставив на щеке грязную полосу, и её губы сами растянулись в улыбке — не кривой и не горькой, а широкой, почти счастливой. Это длилось всего несколько секунд. Но в эти секунды она не была ни тенью, ни призраком, ни проблемой. Она была Эйрой. Сильной, яростной и наконец-то — замеченной. Потом игра возобновилась, но что-то изменилось. Теперь, когда мяч летел в её сторону, ей его отдавали. С ней сталкивались, но потом помогали подняться. Её существование в этом пространстве стало законным. Когда стемнело и все, уставшие и довольные, поплелись к корпусам, Эйра шла в самой гуще. Её плечо касалось чьего-то плеча, её смех смешивался с общим. Она была частью стаи. Впервые за долгие-долгие месяцы она чувствовала не боль одиночества, а мышечную усталость и странное, непривычное чувство принадлежности. Морн знала, что это временно. Что завтра стены снова вырастут. Но сейчас, с песчинками под ногтями и солью пота на губах, ей было достаточно и этого. [Ночь того же дня.] Эта странная эйфория не успела остыть, когда вечером их, девочек, собрали в одной комнате на просмотр фильма ужасов. Атмосфера была странной, наэлектризованной, и дело было не только в предстоящем фильме. С момента изгнания Сайласа Кейна в отряде повисло невидимое напряжение. Мальчишки — Лукас, Эзро, Гленн и другие, — откровенно игнорировали Вивьен, перешептывались, отворачивались, когда она проходила мимо. Девочки, включая Пайпер, были вежливы, но в их вежливости сквозила отстранённость. Приговор, вынесенный Сайласу, они молча вынесли и ей. И тем удивительнее было видеть саму Вивьен. Она была с ними — не как надзиратель, а как старшая подруга, пытающаяся наладить разорванную связь. Стерлинг раздавала пледы, включала фильм, и в её улыбке, которую она пыталась сделать лёгкой, Эйра с болезненной остротой прочла неуверенность и усталость. Она, всегда бывшая центром своего маленького педагогического космоса, вдруг оказалась в вакууме, и этот вакуум явно давил на неё. Учительница пыталась достучаться, и отчаянье в этом жесте было заметнее любого крика. И вот, в самый напряжённый момент, когда на экране монстр готовился наброситься на героиню, из темноты за окном раздался душераздирающий вой. Потом скрежет по стеклу. Потом в окне возникло искажённое лицо с горящими спичками вместо глаз. Комната взорвалась визгом. Но это был визг восторга. Все понимали, что это мальчишки — Лукас Тигори, Эзро Вант, Джон Вант — устроили им «засаду». Но теперь в этой шалости был новый, горьковатый привкус. Это был не просто розыгрыш. Это был вызов. Молчаливый бунт против учительницы, изгнавшей их лидера. Они атаковали не просто девчонок — они атаковали её территорию, её попытку создать уют. И тут Морн, ещё вся на взводе от футбола, совершила нечто для себя немыслимое. Она не сжалась в комок и не наблюдала со стороны. Эйра, вместе со всеми, с криком швырнула в окно попкорн. Потом подушку. Её смех, громкий и надрывный, слился с общим хохотом. Но в её глазах горело не только веселье. Горело странное соучастие. Она защищала не просто свою комнату. Девочка защищала их комнату. Её и Вивьен. Эйра оглянулась и увидела, что Стерлинг смотрит прямо на неё. И на лице учительницы не было ни осуждения, ни страха. Было... изумление. И в глубине глаз — та самая, неуловимая искорка, которую Морн ловила в самом начале. Искра живого интереса, смешанная с благодарностью. В этом хаосе, в этом маленьком мятеже, Эйра оказалась не на стороне бунтовщиков, а на её стороне. И в её взгляде читалось: «Ты? Ты сейчас с нами?» В этот миг, в хаосе криков, смеха и летающего попкорна, Морн почувствовала себя частью чего-то большего. Частью этого общего, безумного, живого организма под названием «отряд». Но это было сладкое и горькое чувство. Потому что она понимала — эта связь, эта искра в глазах Вивьен Арденовны, родилась из общего для них обеих одиночества. Они стояли по одну сторону баррикады, которую сама же Стерлинг и возвела. И завтра стены между ними вырастут вновь. Но сейчас, в этой комнате, среди криков и смеха, она была не тенью, не проблемой, а живым человеком. И это было самым страшным и самым прекрасным ощущением в тот момент.