Guilty As Sin

Ночь навалилась, словно тайна. Густая, горячая, неумолимая. Эст сидел в своей машине с выключенным двигателем и приоткрытыми окнами, в салон проникал удушливый жар ночного Бангкока. Впереди нависала тюрьма, мрачная и безмолвная, ограждения поблескивали в тусклом свете прожекторов, как лезвия ножей. Ему не следовало здесь быть. Он знал это. Все законы, все правила, вся железная дисциплина, что с детства вели его к залу суда, кричали ему, что он должен повернуть ключ, уехать и забыть. Но он этого не сделал. Вместо этого он сидел, беспокойно постукивая пальцами по рулю, низко опустив голову и чувствуя, как сердце слишком громко бьётся в груди. Чёрная рубашка, которая была на нём, теперь прилипла к телу, пропитавшись потом, а воротник сдавливал шею, как петля. Дело было не в погоде. Причина крылась в нем. Он не сказал Дау. Никому не сказал. Речь не о мелких взятках охранникам. Не о «специальном разрешении», которое он купил подпольно, в коридорах где сама правда отправлялась умирать. Не о сделке, которую он заключил со своей чертовой совестью. Сегодняшняя ночь была незаконной. Это не было санкционировано. Это был желание, прикрытое оправданиями. Эст откинулся на спинку сиденья, запрокинул голову и закрыл глаза. На мгновение он представил, что тишина может все это поглотить. Чувство вины, потребность, электрический, болезненный трепет от того, что он собирался сделать. Он даже не вздрогнул, когда одноразовый телефон, который он спрятал в бардачке, издал короткий сигнал. Одно слово: "Сейчас" Эст резко распахнул глаза. Его рука не дрогнула, когда он взял телефон и положил его в карман. Он спокойно потянулся за папкой с документами, которую не открывал всю ночь, используя её словно щит. Он уверенно вышел из машины, и гравий захрустел под его ботинкам. Но внутри, Внутри у него не было ничего, кроме хаоса, дыма и имени, горевшего под рёбрами. Уильям Джакрапатр. Ворота распахнулись, словно пасть, готовая поглотить его целиком. Два охранника стояли в тени и едва кивнули ему в знак приветствия. Никто не проронил ни слова. Им и не нужно было. Эст прошёл мимо, не колеблясь, и каждый шаг в его собственной голове звучал громче, чем в пустоте. Это была не встреча. Это была не работа. Это было падение. И он охотно направился к нему. Внутри тюрьмы было холоднее, чем снаружи, в ночи. Бетонные стены. Мерцающие лампы над головой. Слабый, едкий запах пота, металла и хлорки. Шаги Эста эхом разносились по длинному коридору, пока один из охранников молча вёл его вперёд. Второй остался снаружи и запер ворота с громким лязгом, который эхом разнёсся по пустому блоку, словно предупреждение. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Каждый вдох труднее. Тусклые лампочки над головой мигали, отбрасывая на пол длинные искажённые тени. Он шел не на встречу. Он шел на исповедь. — У вас будет десять минут, — наконец тихо произнёс охранник, оглянувшись через плечо. Его лицо было наполовину скрыто козырьком кепки. — Никаких камер. Никаких записей. Если вас тронут, кричите. Эст ничего не ответил. Ему не нужно кричать. Потому что какая-то тёмная, предательская часть его... не боялась прикосновений. Они остановились перед маленькой стальной дверью без окна. Охранник резко и уверенно постучал по ней костяшками пальцев. Внутри послышался шорох. Ключ повернулся в замке. Эст почувствовал, как у него перехватило дыхание. Его тело дрожало и вибрировало, как оголённый провод. Охранник посмотрел на него с любопытством и с жалостью одновременно, а затем отошёл в сторону. Эст сделал вдох, который не достиг его лёгких. Прикоснулся к двери. И толкнул её. Внутри комната была почти пустой. Одна лампочка над головой. Один стул. И он. Уильям сидел в углу, свободно вытянув руки в наручниках перед собой. Его поза была непринуждённой, слишком непринуждённой, как у короля, развалившегося на разрушенном троне. Он резко поднял глаза, как только Эст вошел. И эта улыбка, Боже, эта улыбка. Она растеклась по его рту, как медленный яд, широкая и опасная, словно он ждал этого, мечтал об этом, питался этим. Эст шагнул внутрь. Дверь за его спиной закрылась с тяжёлым, окончательным щелчком. Какое-то время они оба молчали. Воздух между ними сгустился. Напрягся. Затрещал. Натянулся, как тетива лука, готовая лопнуть. Уильям склонил голову набок, и его тёмный взгляд неспешно прошелся по Эсту, впитывая каждую деталь. — Не смог сдержаться, да? Его греховный голос, был низким и ровным, и пронизывал напряжённую тишину между ними. Эст с трудом сглотнул, чувствуя, как в горле предательски бьётся пульс. Его губы сжались в тонкую, презрительную линию. — Не льсти себе. — холодно произнёс Эст, не веря в правду своих слов. Уильям тихо рассмеялся. Низкий, опасный звук наполнил комнату, словно дым. Он пошевелился в кресле, и металлические наручники на его запястьях медленно и дразнящее блеснули на свету. — И всё же, — пробормотал Уильям, слегка наклонившись вперёд, — Вот ты здесь. Нарушаешь правила ради меня. Комната ощущалась тесной и душной. Слишком перегруженной чем-то, что Эст отказался назвать. Он с глухим стуком швырнул тонкую папку на стол. Страницы слегка разлетелись, они были небрежно сложены и не упорядочены, что резко контрастировало с жестоким самоконтролем, сковавшим его плечи. — Ты сказал, что будешь сотрудничать, — сказал Эст резким голосом, прорезавшим густой воздух. — Так сотрудничай. Уилльям даже не взглянул на папку. Его взгляд был прикован к Эсту. Ленивый, весёлый, хищный. — Ты дрожишь, — сказал он мягко, с легким удивлением. — Почему? Эст выпрямился, в его глазах вспыхнул гнев. — Я не дрожу. Уильям медленно и понимающе улыбнулся ещё шире. — Думаешь, я не заметил? — пробормотал он. — Ты стоишь здесь, как солдат на передовой... но твоё тело признало это раньше, чем понял разум. Его закованные руки, лежавшие на столе слегка пошевелились, металл медленно касался кожи, и Эст, вопреки здравому смыслу, опустил взгляд. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы увидеть эти руки, скованные, но всё ещё опасные. Уильям, конечно же, заметил этот взгляд. Конечно же, заметил. Он слегка наклонился вперёд, и его голос стал тише: — Ты можешь швыряться в меня бумагами сколько угодно, Эст, — сказал он. — Но мы оба знаем, что настоящего разговора нет в этой папке. Эст медленно выдохнул, с трудом преодолевая стеснение в груди. — Это не игра. В тусклом свете глаза Уильяма сверкнули опасным, электризующим блеском. — Нет, — согласился он мягким бархатным голосом. — Это гораздо хуже, чем игра. На одно мучительное мгновение никто из них не пошевелился. Невидимая, но крепнущая связь между ними пульсировала с каждым их общим вдохом. Эст сломал ее первым, резко открыв папку. — Начинай говорить, — рявкнул он. — Или я ухожу. Уильям улыбнулся ещё шире и откинулся на спинку стула с видом человека, который уже предвидел исход. — Тогда иди, — сказал он. — Ты ещё вернёшься. Эст не колебался. — Ладно — подумал он. — Если этот ублюдок хочет тратить свое время впустую, то так тому и быть. Он схватил папку, бумаги затрещали в его руках, и развернулся на каблуках в сторону двери. Его сердце бешено колотилось от ярости и более тёмного безымянного чувства. Но он едва успел сделать два шага. Сильный толчок, не грубый и не небрежный, а расчетливый, пригвоздил его к стене. Папка выпала из его рук и рассыпалась по полу, как опавшие листья. Эст резко вдохнул, инстинктивно желая позвать на помощь, но с его губ не сорвалось ни звука. Потому что в следующее мгновение рядом оказался Уильям. Даже в наручниках, даже закованный, он был сильнее. Он навалился на него, излучая жар, угрозу и невероятную близость. Его холодные наручники коснулись запястий Эста, когда он оказался заперт между ним и стеной. Их лица были так близко, что Эст чувствовал лёгкое дыхание Уильяма. Медленное, ровное, слишком спокойное дыхание у своих губ. Эст сжал кулаки, все его нервы были на пределе, тело напряглось и дрожало от страха и чего-то гораздо, гораздо хуже. Его разум кричал: Двигайся. Закричи. Оттолкни его. Но его тело, да поможет ему Бог, его тело оставалось неподвижным. Продолжая желать большего. Взгляд Уильяма медленно, неторопливо скользнул по нему, от раздувающихся ноздрей Эста до крепко сжатых челюстей и лёгкой дрожи, которую тот не мог скрыть. — Вам не удастся так просто уйти от меня, господин Супха. — пробормотал Уильям голосом, похожим на дым и шёлк. Одна рука, всё ещё в наручниках, медленно и неторопливо поднялась и коснулась груди Эста. Насмешливая имитация нежности. Кончики пальцев скользнули по безупречной рубашке Эста и задержались в центре его груди, где предательски бешено колотилось сердце. Уильям улыбнулся почти нежно и опустил руку ниже, на живот Эста, на плоский торс, на тонкую талию. Это была ленивый, собственнический жест, от которого у Эста перехватило дыхание. Эст зажмурился, заставляя себя не поддаваться, чтобы не потерять остатки здравого смысла, за которые он всё ещё цеплялся. Это неправильно. Это неправильно. Но это было, Хорошо. Опасно. По настоящему. А Уильям, наблюдавший за борьбой на лице Эста, только шире улыбнулся, как человек, уже одержавший победу. — Ты сам пришел ко мне, — прошептал Уильям, его губы почти касались уха Эст. — Помни это. Эст едва мог дышать. Он прижался спиной к холодной бетонной стене, и его сердце бешено колотилось о рёбра. Все его инстинкты, отточенные в зале суда, те, что возводили стены из разума и гордости, кричали ему, что нужно звать на помощь. Оттолкнуть Уильяма. Остановить это, пока ситуация не вышла из-под контроля. Но его тело, Его тело предавало его. Он оставался неподвижным. Продолжал желать. Дыхание Уильяма легко касалось его кожи, а его закованные руки, медленно и губительно, почти благоговейно, легко скользили по груди, талии и бёдрам Эста. Эст зажмурился. Он попытался призвать на помощь ярость, холод, броню. Но всё, что он мог видеть, всё, что он мог чувствовать, — был он. Когда он беспомощно и напряжённо открыл глаза, его взгляд упал на губы Уильяма. Его изогнутые, жаждущие, бросающие вызов губы. Да поможет ему Бог. А затем Уильям наклонился так близко, что Эст почувствовал жар его дыхания, и прошептал: — Чего ты хочешь, детка? Вызов. Обещание. Эст слегка наклонил голову и посмотрел на него. Этот взгляд. Не тот отточенный взгляд, который он носил в суде. Не тот холодный, острый как бритва взгляд, который мог выпотрошить свидетеля, не повышая голоса. Нет, этот был иным — истинным. Уязвимость, неприкрытая и безрассудная. Глаза немного шире распахнуты, почти умоляющие. Мягкость их черт. Безмолвная капитуляция – в трепете ресниц, и на полуоткрытых губах Не оружие. Не игра. Немая, беспомощная капитуляция, которую увидит только Уильям. Прикоснись ко мне. Сломай меня. Заверши то, что начал. Он это не сказал. Ему и не нужно было. Уильям резко и хрипло вдохнул. Его грудь почти неистово вздымалась и опускалась под тонкой, поношенной тканью тюремной робы. Его закованные руки медленно и неуверенно оторвались от талии Эста. Пальцы неуклюже, но почтительно коснулись челюсти Эста, словно он прикасался к чему-то запретному, священному. Эст застыл. Парализованный. Жар дыхания Уильяма обжигал его кожу, а трепетное прикосновение пронзало его тысячей маленьких взрывов. Опасная, наэлектризованная секунда растянулась, как туго натянутый провод. Тогда, Уильям наклонился. Мучительно медленно. Он не просто поцеловал его — он присваивал этот момент, поглощая каждое мгновение нерешительности Эста, его сбивчивое дыхание, то, как его ресницы сомкнулись признавая поражение. Их губы соприкоснулись в жестоком, невесомом прикосновении. Это был не поцелуй. Пока нет. Но этого было достаточно, чтобы Эст потерял опору, а его самообладание разбилось вдребезги. Из горла Эста вырвался сдавленный, беспомощный звук, который он не успел проглотить. И это стало последней каплей для Уильяма. Издав звук, похожий то ли на предупреждение, то ли на мольбу, Уильям сократил расстояние между ними и впился в губы Эста поцелуем, который не был ни аккуратным, ни терпеливым. Это было присвоение. Поцелуй не был нежным. Это было некрасиво. Это было жестоко. Ненасытно. Сначала мучительно медленно, словно у него было всё время мира, чтобы погубить его, а затем с такой страстью, что у Эста перехватило дыхание. Эст застонал, прижимаясь к нему. В груди у него пылал стыд, но тело предавало его. Руки вцепились в рубашку Уильяма и притянул его к себе, ещё ближе, будто ему нужно было больше, будто ему нужен был весь Уильям, чтобы дышать. Остальной мир исчез. Было только это: эти прикосновения, этот жар, этот невозможный, обжигающий поцелуй, эта прекрасная, катастрофическая ошибка. И Эст, Эст сдался. Ему. Единственному человеку, в котором он поклялся себе никогда не нуждаться. И наслаждался каждой чёртовой секундой. Как будто он ждал этого всю жизнь. Как будто Эст был наградой, ради которой он пролил кровь. Это не было осторожно. Рот Уильяма был жарким и жадным. Он прикусил нижнюю губу Эста, почти до крови, и из груди вырвался резкий бездыханный стон. Уильям проглотил его, словно это была тайна, которая теперь принадлежала ему. Они углубили поцелуй. Неистовый. Отчаянный. Его руки в наручниках судорожно искали опору и притянули Эста ближе за ткань рубашки, так что между ними не осталось пространства для мыслей. Цепи звенели при каждом движении, металл холодил разгорячённую кожу. Затем, всё ещё тяжело дыша и продолжая целовать его так, словно не мог остановиться, Уильям опустил руку вниз. Неуклюже из—за цепей, но решительно и собственнически, он провел ладонью по внутренней стороне бедра Эста, крепко сжал его и грубо притянул между своих. Их бёдра встретились. От это движения их тела слились — быстро, головокружительно, непристойно. Эст ахнул, голова слегка запрокинулась, и он издал какой-то звук. Стон. Низкий, безоружный, словно вырвавшийся откуда-то из глубины. Он ударился о губы Уильяма, безрассудный и настоящий. Уильям глухо застонал, и этот звук задрожал у губ Эста. Эст должен был оттолкнуть его. Нужно было вырваться, позвать охрану, сделать что угодно. Но вместо этого он погрузился ещё глубже. Он крепко вцепился пальцами в робу Уильяма, удерживая его, словно боялся, что тот исчезнет. Его сердце колотилось, вытесняя логику и все тревожные мысли, звучавшие в глубине его сознания. Когда язык Уильяма медленно и коварно скользнул по его, Эст издал звук настолько разбитый, что он даже не был похож на человеческий. Он возненавидел этот звук. Ненавидел то, как это его выдавало. Ненавидел себя за то, что хотел большего. Верхняя губа Эста скользнула между губами Уильяма и идеально расположилась там. Уильям глубоко застонал, низко и надрывно, и обхватил ее губами, медленно и жадно посасывая, отчего из горла Эста вырвался прерывистый вздох. Затем он крепче сжал бедро Эста, впился в него пальцами, притянул к себе ещё ближе и медленно, ритмично задвигал бёдрами. Намеренно. Собственнически. Как будто он хотел, чтобы Эст почувствовал это, ощутил каждый болезненный сантиметр напряжения между ними. Эта поза сводила с ума. Резкая. Было так хорошо, что это казалось пыткой. Эст вздрогнул, и звук, вырвавшийся из его груди, был скорее дыханием, чем голосом, который он тщетно пытался удержать. Уильям продолжал двигаться, медленно и размеренно, звеня цепями, и его тело говорило всё то, что он не мог произнести. Эст сильнее вцепился в него, отчаянно сжимая пальцами тюремную робу Уильяма и не отпуская его, словно якорь, державший его от того единственного, от чего ему следовало бежать. Он легонько прикусил нижнюю губу Уильяма, дерзко и трепетно потянув за неё, в последний раз, отчаянно, прежде чем медленно отпустить, отчего они оба вздрогнули. Их лбы неуклюже столкнулись в этой неразберихе. Дыхание прерывистое, губы в отчаянии, жар между ними — дикий и беспощадный. Руки Уильяма в наручниках с удивительной нежностью обхватили лицо Эста, большим пальцем проведя по линии челюсти. Когда они наконец оторвались друг от друга, это произошло не из-за отсутствия желания, а из-за нехватки кислорода. Из-за инстинкта выживания. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша, всё ещё находясь во власти этого притяжения. И на мгновение, всего на один вдох, между ними не было вражды. Ни титулов. Ни цепей. Только Уильям и Эст. Обломки кожи, жара и желания. Но обрушилась реальность. Эст отпрянул, словно его обожгли, и, спотыкаясь, сделал шаг в сторону. Его грудь тяжело вздымалась. Чувство вины ударило его, как пощёчина. Резко, обжигающе, неоспоримо. Он не произнес ни слова. Не оглянулся. Он резко развернулся, дрожащими руками схватил папку и зашагал к двери. Каждый шаг был слишком быстрым, слишком громким, его тело требовало того, от чего он пытался убежать. Уильям, стоявший позади него, ничего не сказал. Не умолял. Не пошевелился. Он просто стоял там, скованный, и слегка ухмыляющийся, как будто точно знал, что натворил. Именно это, Эст Супха Сангаворавонг будет пытаться безуспешно забыть остаток ночи.