Вся чёртова ночь

      — Уверена? Ты не обязана, если не хочешь.              — Уверена, конечно! Я… хочу попробовать. Если честно, то я немного боюсь и все такое, но я хочу… хотя бы попробовать.       — Ладно.       Возможно, Пейдж в разы преуменьшила свои страхи, как делала всегда, когда дело касалось чего-то личного и неизведанного. Ей было неловко, стыдно, тревожно, но больше всего она хотела показать небезразличному ей человеку, что можно испытывать не только боль, с которой тот привык жить.       Рядом с ней Виктор казался огромным — почти двухметровый медведь, немногим ниже того чучела, который стоял в убежище, — и в Пейдж эта разница в росте вызывала необъяснимый трепет. Однако как бы ей ни хотелось побыть рядом с ним ещё немного такой, какой она была в душе — маленькой и беззащитной, — для того, что она задумала, Виктор должен был принять горизонтальное положение.       Они вдвоём проигнорировали старый протёртый диван, порванный в паре заметных мест, и Пейдж взглядом пригласила его занять кожаную тахту, на вид совершенно новую. Он сделал это без колебаний и каких-либо возражений, посмотрев на неё, стоящую вплотную, с долей сомнения и тяжело скрываемой тоской. Ненависть Виктора к себе, к своему телу и существу была неподъёмной для него ношей, которую он не хотел взваливать ни на кого другого.       Тем более на того, кто этого совершенно не заслуживал.       — Ты все ещё можешь передумать. Я не хочу, чтобы тебе было…       Пейдж остановила поток слов, приложив тёплый указательный палец к холодным губам.       — Если мне станет некомфортно, я остановлюсь. Но я хочу… этого. Так что позволь мне… Хорошо?       Виктор предполагал, что ничто не остановит Пейдж от изначального плана действий, но попробовать стоило. Он послушно прилёг на тахту полубоком, опустив ноги на пол. Где-то вдалеке завопила сигнализация, а за окном ворковали призрачные голуби: очередное напоминание о том, что Проклятое яблоко не спит и ночью. До ритуала оставалось целых девять часов, так что убежище было в полном их распоряжении до самого утра.       Пейдж провела дрожащими ладонями по бледной ледяной коже груди Виктора, оглаживая пальцами давно затянувшиеся шрамы, оставшиеся после вскрытия. Левой рукой — той, по которой беспрестанно бегал яркий ток, — Виктор упёрся в пол, перенеся на неё часть своего веса: она явно тянула все тело вниз. Он неразборчиво хмыкнул: по его реакции не было понятно, что именно это значило.       — Больно?       — Нет, просто… Непривычно.       Посчитав это за негласное разрешение на продолжение, Пейдж неловко обвела ладонями мускулистые плечи, поднявшись пальцами к лицу и волосам и заправив несколько темных длинных прядей за ухо. Тяжело было объяснить даже себе, почему то, чем являлся Виктор, приводило её в тихий восторг, но она решила, что это всё из-за Мэри Шелли и давным-давно прочитанного долгим осенним вечером «Франкенштейна».       И, несомненно, потому что ей нравился сам Виктор.       Несмотря на свои внутренние проблемы и происхождение как таковое, он, хоть и не жаловал людское общество, всегда был готов прийти на помощь команде во время ритуала. Виктор лучше всех знал, каково это — быть аутсайдером, и именно поэтому они с Пейдж легко нашли общий язык.       Даже слишком легко.       Виктор пытался улыбаться в ответ на её приветствие; часами мог слушать трёп о том, почему ей так нравится «Меч короля Артура»; доставал необходимые книги с самых высоких полок, до которых Пейдж не могла (или скорее не хотела) дотянуться. После ритуалов они зачастую задерживались в убежище, пока она заваривала им обоим некрепкий чай, попутно обсуждая городские тайны и байки или остальных участников группы.       Его заинтересованность Пейдж ценила больше всего остального и хотела отплатить ему тем же.       Они встретились взглядами на долю секунды, но этого хватило, чтобы иксианская рука Виктора легла туда, где начинался край ярко-зелёных гольф и заканчивалась клетчатая юбка.       Пейдж подалась вперёд и, не дав себе возможности ретироваться, прижалась губами к его губам.       Разумеется, столкнувшись своими гигантскими очками с его носом и лбом.       Это желанное прикосновение оказалось прервано так же быстро, как и начато.       — Ой! П-прости, я не подумала… Кажется, стоило их снять…       — Всё хорошо, — не прошло и доли секунды, как пальцы Виктора осторожно переместили очки Пейдж с её лица на стоящее рядом кресло. — Не переживай.       — …Спасибо.       Пейдж ощутила особую магию момента, пока лицо Виктора находилось в её ладонях, и не стала говорить что-либо ещё — это бы всё разрушило. Вместо этого она снова прильнула губами к его, и теперь их взаимодействие больше напоминало поцелуй, чем в первый раз: с его неумелой инициативой, с её рвением и попыткой показать ему нечто прекрасное.       Виктор в ответ на горячий язык, скользнувший по губам, по инерции приоткрыл рот, позволяя углубить поцелуй; крупные пальцы скользнули выше по бедру Пейдж, вызывая у неё неконтролируемую волну мурашек и тихий, едва заметный выдох. Она по какой-то причине вспомнила свой первый раз: он был дико неловким, начиная от того, что её партнёром был парень-постоянник отцовской книжной лавки и заканчивая тем, что наутро она проснулась одна в пустой постели, а от удовольствия, о котором кричали дамские романы, было одно лишь слово.       Сейчас же, смазанно целуясь с едва-ли-человеком, ожившим трупом, собранным из чужих мёртвых тел каким-то безумцем, Пейдж чувствовала себя как никогда правильно, а возбуждение накапливалось постепенно, мягко обретая форму где-то внутри.       И это было в разы лучше того, о чем она читала в книгах.       Она отстранилась только когда лёгкие потребовали воздуха; её маленькое сердце стучало быстро и громко, готовое провалиться в пятки.       Пейдж потребовалась недюжинная сила воли, чтобы открыть крепко зажмуренные глаза, зная, что алый румянец, покрывший её щеки и уши, в ярком пламени камина казался едва ли не бордовым.       Когда их взгляды снова сошлись, Виктор искренне улыбался зашитым уголком губ.       — Ты в порядке?       Ладонь с её бедра никуда не исчезла, напротив — медленно его пальцы почти добрались до края нижнего белья.       — Да, просто… Мне очень-очень неловко. Очень.       — Мне тоже, — честно признался Виктор в ответ.       — Не пойми меня неправильно! Э-это вовсе не значит, что я не хочу продолжать.       — Я знаю.       Решив довести первичную задумку до конца, Пейдж сделала шаг назад, разрывая объятия — в месте, где Виктор трогал её, она до сих пор чувствовала приятное фантомное касание, не в силах избавиться от этого ощущения. Неважно, насколько всё происходящее было неправильным, но, покровители, никто никогда не прикасался к ней так.       Её колени опустились на старый ковёр с причудливыми символами, руки — на дёшево позолоченные пуговицы на штанах Виктора.       Она вовсе не была готова к тому, что увидела, лишив его ненужной одежды.       Вполне ожидаемо, что в паховой области Виктора не было никакой растительности; зато там был весьма крупных размеров иксианский член, даже в неэрегированном состоянии не помещавшийся в ладонь.       Эта часть тела для Виктора выглядела как очередная злая шутка или очень обидная насмешка от его создателя. Зачем кому-то нужно было пришивать настолько большой половой орган машине, созданной для убийств? Разве что для очередного напоминания о том, что он никогда не сможет вести нормальную человеческую жизнь.       Виктор подумал о том же самом.       Пейдж не могла допустить подобного. Только не теперь.       Её узкие ладони разом обхватили ствол, очень мягко и старательно доводя его до нужной кондиции. Левая рука Виктора привычно заискрила: он поджал губы и хрипло выдохнул через нос, сдерживая стон то ли боли, то ли удовольствия.       Ожидая новых вопросов от Пейдж, уже поднявшей на него взволнованный взгляд, Виктор ответил на все сразу, забираясь ладонью в яркие рыжие волосы в ободряющем жесте.       — Мне не больно. Скорее наоборот… приятно. Приятнее, чем в кубе Вязкуса. У тебя хорошо получается.       Последняя фраза вызывала у Пейдж лёгкую дрожь от затылка до поясницы, ещё сильнее укрепляя чувство теплоты внизу живота. В глубине души ей хотелось слышать не только все эти приятные слова в свой адрес, но и те звуки, которые издают обычные люди, когда получают удовольствие.       Его член, оставаясь неприветливо холодным на ощупь, после старательных движений пальцами до самых тестикул воспрял во всю длину, ужасая своими размерами даже самых подготовленных к подобному зрелищу.       Пейдж таковой не была, и скрывать это у неё получалось до отвратительного неумело.       Она неторопливо огладила большим пальцем головку, мысленно размышляя о том, как хорошо, что сегодня они решили остановиться на малом.       Пейдж продолжила свои длительные неспешные движения пальцами сверху вниз, выработав в конце концов определённый ритм: точные, почти хирургические, резкие движения (главное случайно не зацепить или поцарапать ногтями!). Они выбили из Виктора ещё пару заметных хрипов и сдавленное мычание сквозь по-прежнему сжатые в тонкую полоску губы. Потуги Пейдж удерживали его в одном состоянии, но не давали подняться выше до желаемой разрядки.       Мысленно чертыхаясь про себя, она сосредоточенно закусила губу. Может, стоит всё же рискнуть?..       А, к чёрту.       Её приоткрытые дрожащие губы накрыли головку, кончик языка неумело вильнул по уретре и вниз по уздечке, наконец вырывая из Виктора долгожданный, неожиданный стон. Если бы у Пейдж спросили напрямую, она бы призналась, что ни с одним мужчиной в своей жизни она не доходила до такого; да и из опыта у неё была только сухая теория с ещё более сухой (но в ином месте) практикой. Само её положение — на коленях перед не-человеком, боевым товарищем, прикрывающим ей спину на улицах города, в прохладной комнате убежища, которую не спасает жар поленьев в камине, — сводило с ума в мечтах о большем.       Хотелось прочувствовать его собственным телом, кожей к коже, и плевать, что не влезет; плевать, что будет больно. Хотелось быть рядом ближе и чаще, проникнуть в удивительно живой разум и оставить там свой след, зная, что хоть где-то в этом мире для неё найдётся место.       Она несдержанно простонала сама, и этот звук вибрацией пробежал по члену Виктора, вынуждая его стиснуть пальцы в копне огненных волос на затылке. Головка приятно уткнулась в мягкую, тёплую девичью щеку изнутри; пальцы скользко пробежали по неизвестно каким образом набухшим венам, а глаза, в которых стояли слёзы от прилагаемого усердия, смотрели на Виктора — на монстра — с таким откровенным обожанием и восхищением, что он впервые за долгое время существования ощутил вовсе не боль, а чистейшее, ни с чем не сравнимое удовольствие.       Виктор крупно дёрнулся в её руках; с его губ стоном слетело чужое имя, стоило ему добраться до финиша. И пускай ему нечего было дать, кроме пульсации неживого органа,              Пейдж этого было достаточно.       Она неуклюже вытерла рукавом тёплого свитера собственную слюну с лица в тот момент, когда Виктор позвал её к себе, приподняв над полом и расположив на себе сверху. Лёжа вот так, поверх него, Пейдж казалась себе ещё меньше, чем она была на самом деле. Грудь Виктора непривычно вздымалась от частого дыхания — даже во время ритуалов она никогда не замечала за ним ничего подобного.       Он легко взял руку Пейдж в свою и, переплетя пальцы, положил её там, где у нормального человека должно было быть сердце.       Неживые губы Виктора прижались к её взмокшему лбу в коротком поцелуе.       — Спасибо, — он почти прошептал, словно боялся, что кто-то другой услышит его слова.       Пейдж широко и неподдельно улыбнулась: её улыбка стала только ярче, когда на кончиках собственных пальцев она почувствовала, как сердце Виктора — или любой другой механизм, заменявший его — билось из-за и для неё.       Этого Пейдж было более чем достаточно.       А впереди была ещё вся чёртова ночь.