are you being genuine, or just trying to be?
19 ноября 2025 г., 06:00
Кортни — вселенское зло. И это все, что нужно о ней знать.
Самый злой враг, которого нельзя подпускать близко. Скажет все в лицо, а потом ударит по лицу, скажет, так и надо, чтобы слова лучше запомнились. Ей не нужно быть пьяной или убитой, Кортни — это про взгляд исподлобья и выплюнутая с рвотой благодать.
Это про точные координаты и быструю работу; громкий крик, разбитый телефон, закопанные чувства. Роберту не потребовались месяцы, чтобы увидеть истинное лицо Кортни: она считает, что лучше сразу показать, какой ты пиздец в квадрате, чтобы потом не удивлялись.
Вальяжно сидит в мастерской за стеклом, где верстак, коробки с инструментами и старые части Мехи, расслабляясь в обед от людей. Ройд за стеклом все мучается с костюмом в сварочной маске, хотя по его амбициозности и устремлению не скажешь, что ему это не нравится. После шумной первой половины дня не хочется с кем-то контактировать, даже человека на расстоянии пяти метров видеть. Ройд за стеклом и занят и, тем более, не раздражает — он не считается.
Делает глоток кофе — и из его рук пропадает кружка, оказываясь в воздухе слева.
Роберт скучковал брови, с легкой растерянностью смотря в пустое пространство, которое на самом-то деле не пустое.
Кортни материализуется через пару секунд. Лицо Роберта на уровне ее ремня.
Делает глоток, морщится от кипятка.
— Как ты пьешь такой горячий кофе? — в своей упрекающей манере, сказала она. — Или глотка ко всему привыкает?
Роберт сощурился, не сразу отвечая на ее подъеб. Чтобы поняла, что глупая шутка не осталась без внимания. Обычно она проводит свой обед за кружкой кофе и крепкой сигареты где-нибудь на набережной, но, видимо, до зарплаты осталось только на хлопья для завтрака.
Сделала еще глоток, на этот раз осторожный. Ее взгляд скользнул по его лицу.
— Ты могла попросить, и, наверное, я бы не отказал тебе.
— Так бы я должна была делать маленькие глотки, ведь ты угостил, а так… все иначе.
— Хочешь сказать, этот кофе — теперь твой?
— Именно.
Демонстративно делает еще глоток, отводит взгляд на Ройда, якобы диалог логически полностью закончился и кофе остался при ней.
— Люблю мужчин, которые заранее знают, что мне надо. Даже сахара ровно столько, сколько люблю… Арабика? Обожаю.
— Обычный растворимый кофе и две ложки сахара.
— Еще бы сигарету — и вообще цены не было.
— Не курю.
— Знаю.
— Тебе настолько легко угодить?
Кортни глянула на него, наконец отрывая взгляд от Ройда, и посмотрела прямо в карие глаза. Роберту не нужен костюм, чтобы показывать свое превосходство, живой ум и характер. После последней вылазки в порт ей в принципе не стоит испытывать чужой характер, но, по ее мнению, Роберт позволяет ей это делать.
— В целом, да, но я всегда люблю все… с горкой.
Кружка с кофе исчезает, и Роберт вновь смотрит на Ройда, который сваривает деталь в корпусе с маской на лице. Ройд не очень будет рад видеть ее здесь.
***
Роберт прекрасно осознавал правила игры Кортни, которая писала правила на коленке. Если бы ему не нравилась эта мнимая свобода выбора, то пресекал все на корню, не позволяя ей даже первую букву алфавита написать. С ней нет смысла воевать, потому что она все равно сделает по-своему, а если нет, то перевернет все слова и сделает иначе, но не так, как сказано. Ему мало с кем действительно можно Кортни сравнить из своего прошлого, потому что в его жизни было мало ярких и эмоциональных моментов, которые для нее называются «ну, бывает». Его жизнь была относительно спокойна, но даже это «относительно» любил и ценил. Кортни являлась странным испытывающим настоящим, которое будило в нем мумифицированные чувства. Не сопротивлялся этому, но переживал из-за последствий, — просто точно знал, что этому не нужно сопротивляться, потому что все равно проиграешь. Прямо сейчас, во время беседы с Блейзер по исключительно важному рабочему вопросу, ощущает — в кабинете их не двое. Блейзер, безупречная и собранная, смотрела только на него и вела диалог только с ним. Но Роберт изнутри чувствовал неумолимое давление — призрачное, но тяжелое — присутствия третьего лица в кресле справа. Он, конечно, не подавал и вида, не вбрасывал эту абсурдную информацию шефу. Но знал. Знал: она здесь. Смотрит. Слушает. И пишет новые правила. Когда Блейзер покидает свой кабинет, потому что толпа диспетчеров попросили ее помощи, Роберт говорит: — Я знаю, что ты здесь. Никакой реакции. Пространство не изменилось, оставаясь стерильно-пустым. Лишь гул города за открытым окном да собственное дыхание нарушали безмолвие. Его взгляд скользнул по полкам, задержался на полированной столешнице, на ручке, лежащей у блокнота, наконец — на кресле напротив. Чувствовал это — едва заметное искажение пространства, легкое давление на сетчатке, будто взгляд упирается в невидимую, но ощутимую преграду. Роберт вздохнул еще раз, на этот раз с оттенком театральности. — Я не буду извиняться за мой диалог с Блейзер. Снова тишина. Не отводил глаз, впиваясь взглядом в точку в пустом воздухе, точно зная, где должна быть ее голова. Обтяжка кресла была слегка продавлена и провисала, будто на ней сидел невидимый гость, упрямо хранящий молчание. Материализовалась через три секунды. Не с привычной гримасой брезгливости, а с иным, куда более опасным выражением на лице — с холодным, хищным любопытством. — Как ты понял, что я здесь? — Почувствовал. Кортни закусила щеку изнутри. Не каждый так может. — Какие милые, даже не ругаетесь. Один на один — и ни тебе крика, ни попыток продавить. Одно сплошное поддакивание. Когда свадьба? Усмехнулся. Сначала — коротко и с облегчением: внутренний радар не подвел, потом — шире и с искренним удивлением от ее нападения. Кортни всегда хотела знать все. Ее ментальная карта района была испещрена стрелочками и связями куда гуще, чем любая служебная схема. — У нас похожие взгляды на то, что нужно делать для того, чтобы на вашей работе вам же было скучно, Кортни, — начал он, наблюдая за ее выражением лица. — Ведь «скучно» — подарок на вашей работе. — Если она скажет тебе, что для скучной работы тебе понадобиться насрать в кружку — насрешь? — Ты преувеличиваешь. — Я говорю на языке фактов. — Ты здесь для того, что подслушивать или для того, чтобы отчитывать меня по всей хуйне, которую придумываешь? — Это — допрос с пристрастием. И прежде чем мне его продолжить, подумай… Готов ли ты услышать ответ, который тебе не понравится? Блейзер заходит обратно в кабинет — Кортни в секунду растворяется. — Прости, что прервала диалог. Нужно было помочь, — Блонди садится обратно на свой стул с улыбчивым лицом. — Не против продолжить? Больше не позволю, чтобы нас потревожили. Роберт выдыхает, полулежа устроившись в кресле. Им осталось недолго: пару вопросов, как она пообещала, и можно идти домой, потому что она итак его задержала после смены, поэтому чувствует себя неловко. Глаза на секунду расширяются — чья-то рука прикасается к его голой руке, где засучен рукав. Смотрит в ее сторону — обивка распрямилась — значит, она встала с места. Не жест, что все еще здесь — жест кокетства, азарта, животного, сука, интереса. — В нашем районе пообещали высокую активность Кольца… — голос Блейзр был ровным и деловым, но Роберт едва мог сосредоточиться. Кортни становится перед ним: две грубые ладони легли на две его руки, сжимая, впиваясь ногтями ему в кожу. Роберт не поднимает взгляд: это его спалит. Ладонями ласково вводит сверху-вниз, поглаживая, приглаживая, сдабривая злого, вредного, циничного, расчетливого и такого, сука, похуистичного диспетчера. Прикосновения обжигали сильнее кофе. Они были намеренными и полны вызова. Смотри, как можешь вести два разговора сразу. Смотри, не фальшивь. Она оценивает, он — объект оценки. — Да, видел сводку. Стали агрессивней в методах вербовки. — Именно, — Блейзер открыла файл на столе, взяла ручку. — Мне нужна твоя оценка: стоит ли нам увеличить патрулирование или сделать ставку на скрытность? Роберт держался стоически, даже когда отпустила его руки, обошла кресло и обхватила его шею сзади. Объятие не было удушающим — властным. Оказался в ее плену, где любое неверное движение, вздох или взгляд грозили выговором или немой ревностью. Позволил себе лишь легкий вздрог, когда тыльная сторона ее ладони скользнула по его щеке, а пальцы на шее добавили напряжения. Он позволял себе эту вольность, пока Блейзер была поглощена файлом. Она была теплой, живой, упрямой, сложной. Заявляла о себе и позволяла куда больше, чем кто-либо другой. Пальцы коснулись кадыка, ловя каждый вздох и сжатие челюсти. Легкая щетина, казалось, не смущала ее, а лишь разжигала сильнее. — Наблюдение. Если выведем отряд — уйдут в тень. Лучше выявить схему, а потом накрыть всю сеть. — Разумно, — кивнула Блейзер, делая пометку. — Тогда на тебе график, хорошо? Нет, не хорошо: пальцы заползли ему на затылок — в слепую зону Блейзер — и принялись неторопливо расчесывать каштановые волосы — они абсолютно сухие и требуют должного ухода. Роберт с невероятным, неебическим трудом заставлял себя не издавать ни звука. Особенно сейчас, когда он не видел источник своих мучений — мучений? — и его мозг, нет, все тело, каждая клетка кожи, кости, кровь и лимфа, бились в истерике. Отчетливо понимал: ее провокации — ее форма власти. Ее рука сползла ниже, к шрамам на шее, и он услышал тихий, тяжелый выдох носом у самого уха. Вторая рука подхватила его под челюстью, не давая лицу поникнуть и выдав его состояние. Он увидел ее руку на долю секунды. Слишком хорошо, слишком по-животному. — Да. Затем прикосновение исчезло так же внезапно, как и появилось.***
Проходит три дня, как Роберт больше не видел Кортни. В прямом смысле этого слова. Общался с ней только на сменах и только на сменах. Знала, где будет суета до того, как она начнется, и Роберт старался давать ей задания, которые сама в состоянии решить. Где не требуется даже его помощь, ведь она сразу, без разбора, начнет разговор про кабинет и понравилось ли ему. Она не была идеальным героем и сложно ее назвать бесшумной даже с ее способностью, но она была непредсказуемой, а от этого — опасной. На четвертый день поймал себя на мысли, что оставляет кружку кофе специально на краю стола — не слишком горячим, просто таким, каким знал, что пьет она. Глупая, почти бессознательная провокация. Кружка простояла нетронутой до конца смены, остывая вместе с его тайными ожиданиями. А ожидания были — и в этом заключалась главная странность. Помнил ее прикосновения. Они были нежными, невесомыми, но при этом опасными с риском быть пойманными. Ее смелость доходила до абсурда: вспомнил, как ладонь легла ему на кадык — нежно, почти ласково, и не мог угадать, собирается ли она его душить или… что-то еще. Эта двусмысленность сводила с ума. Даже сейчас, глядя на свою правую руку, физически ощущал ладони — призрачное тепло, легкое давление. Это было навязчивой идеей, шрамом, оставленным не на коже, а на восприятии. Смена четвертого дня закончилась. Отставив наушники, Роберт посчитал, что вечером не пойдет в зал, а пойдет в ближайший бар. Не пафосное заведение, а та самая «нормальная» дыра, где ему не начистят еблет за миллисекунду и где к тебе не подсядет невидимая напарница с допросом о твоих чувствах. И рядом с домом — первый и главный плюс. Он чувствовал себя глупо. Виски не приносил должного расслабления, а новости на телевизоре не говорили ничего нового. «Готов ли ты услышать ответ, который тебе не понравится?» Второй виски идет проще, чем первый. Вот бы так всегда. — Даже не попытался позвать, — справа вновь доносится узнаваемый даже в гробу голос, и Роберт не поворачивается, втыкая в телевизор. — Это очень стыдно с твоей стороны, Роберт. — Я никого не позвал, как видишь, — подзывает бармена и просит повторить виски для нее. — Я хотел расслабиться сам. — Если мешаю, могу уйти. Роберт подумал, что не рад ее появлению, но и не зол. Наконец повернулся к ней, заметив то ли новый оттенок помады, то ли новое выражение в глазах — не мог разобрать. Или это был другой запах? — У тебя новый парфюм? — внезапно спрашивает. — Первый раз его слышу. Кортни на секунду ахуела, а потом посмотрела в ответ. Мало кто из мужчин замечал смену парфюма, особенно, блять, в баре, где каждый воняет, но свою репутацию стервы намерена была держать даже с ним. — Теперь понятно, как ты узнаешь, что я рядом. Уже думала, что ты просто мечтаешь, чтобы я была рядом постоянно, и на рандоме спрашиваешь мебель, тут ли я. — Я не слышу запах твоих духов, когда ты в невидимости. Тем не менее, хороший запах. Тебе подходит. — Это… — Кортни на мгновение запнулась, пойманная врасплох прямотой. Бармен как раз поставил ей виски. Делает глоток: — Это не парфюм, а мыло в толчке. Могу стащить для тебя пару штук. Роберт поймал ее взгляд, а на лице расцвела улыбка. Стервой являешься или пытаешься быть? — Спасибо, обойдусь. Ожидал от тебя большего. Какой-нибудь запрещенный аромат, добытый с черного рынка или украденный у миллионерши, пока та сосала любовнику. — Простите, ваша милость. В следующий раз обрызгаюсь бензином и порохом, чтобы соответствовать твоим стандартам. Они замолчали, но на этот раз тишина была другой — почти комфортной. Телевизор показывал рекламу, бармен мыл бокалы, а они сидели, словно два заговорщика, нашедшие временное перемирие в этом захудалом баре. — Почему ты здесь? — Услышала ментальные крики о помощи. — Ага, — уверенно сказал он, будто сама верит в сказанное. — Ага! Все дни без меня по связи ты был скучным и унылым говном. — Гуманитарная миссия вернуть интерес? — Назовем это профилактикой профессионального выгорания, — парирует снова, но в ее взгляде было что-то еще. Роберт понимал, но не знал, что это. — У тебя же профилактика выгорания — приставать ко мне прямо перед Блейзер. Так и запишу. Кортни фыркает, отворачиваясь к телевизору. — Ну да, и что? — бросает в пространство, избегая его взгляда. — Тебе понравилось, а теперь пытаешься сделать виноватой меня. Классика! — Я ни слова тебе на это не сказал, — говорит он, смотря на ее профиль лица. — И что мне это не понравилось. Кортни медленно возвращается. Ее глаза — два темных озера, в которых тонут все попытки сохранить дистанцию. Маска невозмутимости и цинизма — его главный щит. Не отводит взгляд, позволяя тишине говорить за него. Позволяя ей самой услышать то, что он не решается произнести вслух. — Ты ищешь подтверждения, — его голос звучит низко, почти интимно в полумраке бара. — Что это сработало. Что ты добилась своего. Роберт проводит пальцем по краю своего бокала, делая глоток. — Сработало. Маска бесстрастия дает трещину: он видит, как чуть расширяются зрачки, как задерживается на мгновение дыхание. Она не ожидала такой прямоты. Готовилась к перепалке, сарказму, очередному раунду их обычного танго, но не к этому тихому разоружению. Она двигается к нему, нарушает дистанцию, которую так, сука, любит нарушать. — Так, может, покажешь, где сработало? Она была ужасна в своем проявлении, особенно, когда хочет получить желаемое. Быть ловкой и непроницаемой — ее фишка по жизни, а еще следить за ним и делать вид, что все так и должно быть. Она положила руку ему на плечо. Не давила, не массировала, не пыталась подчинить — лишь пригладила складку ткани, словно пытаясь приручить злого уличного кота, не видевшего ласки. Энергия прикосновения изменилась: из него ушла вся театральность, осталась лишь неловкая, почти робкая нежность. Роберт замер, осознавая странное ощущение: под ее ладонью таяло напряжение в мышцах, о котором даже не подозревал. И он не был пьян, чтобы списать все на это. Кортни обожала провоцировать и быть дерзкой. Она жила тем, чтобы видеть в чужих глазах отклик на свои вызовы. Но то, что она увидела в глазах Роберта, было глубже простой реакции. Его взгляд, опустившийся к ее губам, был не просто реакцией — жестом падения всех барьеров. Расстояние между ними сократилось до нуля — Кортни целует первая, игнорируя бар, людей и блядские новости. Сначала — нежно, почти испытующе, будто проверяя границы дозволенного. Но он ответил без колебаний. Его губы приоткрылись, отвечая ей не жадностью, а глубоким, обжигающим согласием. Рука Роберта скользнула к ее затылку, притягивая ближе, меняя угол, чтобы ничто не мешало — ни носы, ни условности. И в этом молчаливом танго не было ни лидера, ни ведомого. Он чувствовал на губах терпко-сладкий вкус ее помады, точь-в-точь как она сама. А потом, вырывая у Кортни беззвучный вздох яростного изумления, вторая рука впилась в воротник ее куртки, притянув так близко, что кости заныли от давления. Углубил поцелуй уже не для проверки, а чтобы прочувствовать до самого дна — и бархатную мягкость ее губ, и ее яростный напор, в котором давно растворился привкус виски. В ответ Кортни вцепилась в его воротник обеими руками, сжимая ткань с такой силой, что та вот-вот рванет. Ни на сантиметр. Ни на блядский миллиметр. Она не позволит ему отстраниться. Они горели в этом огне вместе, и отныне существовало лишь одно правило — сгореть дотла. — Ебаный в рот, может, вам, блять, номер снять за счет заведения? Я не дам вам ебаться в толчке. — А у меня встал, — отозвался посетитель. — Продолжайте. Голоса стали отрезвляющими. Мрази. Они разорвали поцелуй одновременно, смотря на друг друга. Кровь в висках пульсирует, пальцы мертвой хваткой на его воротнике, его рука — в ее волосах. Кортни резко толкает его от себя, допивает и свой, и его виски, и испаряется. Он все еще ненавидит, когда она так делает.***
Роберт начинает задумываться о том, что она все в этом мире делает специально, чтобы проверить, как далеко она может зайти. На заданиях была безупречно исполнительна, что даже Малевола пробурчала в связь, что ее наконец-то выебали, раз перестала делать дичь, а Сонар в ответ предложил для полного счастья пару грамм кокаина, раз уж на то пошло. — Наконец-то эта подзаборная поняла, что вести себя плохо — значит, плохо и для нее, — отозвался Чейз, приподнимаясь через барьер, кидая наушники на плечи. — Или ее правда трахнули? Роберт глянул на него, спустил наушники, откинулся на спинку кресла. — Мне все равно на ее закидоны, так что, думаю, она просто смирилась, что выбора другого нет. — Ты, конечно, наш премиальный эталон, на которого надо равняться, — парировал Чейз в своей ядовито-сладкой манере. — Но таких не исправляют. Такие лишь притихают, чтобы насрать в самый неподходящий момент. Затишье перед бурей, не иначе. — У моей команды просто рейтинг выше твоей. Поэтому на говно исходишь? — улыбнулся Роберт, а Чейз в ответ потянулся приударить в плечо, но Роберт отъехал на кресле. — Тощая глиста. Следи за ней в оба. Она — твоя ответственность. Насрет — будешь убирать ты, а не другой. Чейз прячется за барьером, продолжая работать. Роберт изогнул бровью, анализируя его слова. И вернулся к работе, видя, что команда уже между собой опять шутит и обсуждает похождение в бар или стрипуху вечером. Буря или нет, но обед по расписанию. Подогревает себе буррито, заваривает кофе, вновь уходит в мастерскую, где полностью один, — Ройд тоже ушел на обед, пожелал в мастерской, пока что, не быть. Сейчас нужно быстро разгрузить мозги от шума, переподключиться и помочь немного с костюмом, а не сделать хуже. Здесь пахнет маслом, серой, паленой проводкой, впрочем, не отличается от его квартиры, где, к тому же, пахнет сырым бетоном и полным одиночеством, к которому привык за много лет. В одиночестве все было логично, каждый винтик знал свое место в его сознании. В его жизни не было места двусмысленности. Выхолощенный воздух, которым дышал только он, был родным. Кофе погуще ободрял и обжигал горло, как он любит. Меха стояла напротив него, метров так пять в росте и два в ширину. Холодный корпус, знакомые стыки, швы, царапины. Все это было его островом безопасности, даже если вне костюма любой герой и антигерой могут убить одним касанием пальца. Не костюм делал его характер и выборы. После быстрого перекуса, надевает сварочную маску и приступает делать правый бицепс. — Без маски слабо работать? Тишина длилась недолго. Голос прозвучал спереди. Кортни стояла, прислонившись к косяку двери, которую точно помнил закрытой. В руках вертела какую-то мелкую деталь — кажется, ту самую, что вчера полдня искал. — Ослепнуть слабо. — Я думала, ты закаленный циник, которого ничем не пронять. — Слепой механик — плохой механик. А плохие механики доставляют проблемы. Подошла ближе, будто хищник, оценивающий добычу. Ее безымянный палец провел по царапине на голени Мехи. Роберт поднял маску на макушку, чтобы не смотреть на нее через стекло. И спустился со стремянки, оказываясь с ней на одном уровне, забирая из ее руки нужную деталь. — Ее не было в мастерской, Кортни. — Видимо, маска хуево помогает от слепоты. Она лежала на верстаке прямо перед твоим недоеденным буррито. Роберт чувствовал, что деталь теплая от ее хватки — следовательно, она давно ее держит в руке и не лежала она на верстаке. Спорить с ней бесполезно. Это он знает. Отложил деталь и маску на стремянку, чувствуя, как напрягается челюсть и как воздух электризуется с каждой секундой все сильнее, и сильнее, и сильнее. Как Кортни уже смотрит через челку, откидывает бедро, снова флиртует и стреляет неоднозначностью. — Снова ищешь подтверждение? — Может, заткнешься? Роберт затыкается: хватает ее за воротник и грубо притягивает в грубый поцелуй. Отводит голову в сторону, сминает ее губы, пропитанные вкусом сигарет и колы со льдом. Кортни тут же впивается пальцами в его волосы, притягивая еще ближе, не позволяя отступить ни на миллиметр. Ее ответ был таким же яростным, требовательным. В этом не было и тени игры. Никто и ничто не помешает ей сейчас сделать это. Да, Роберт, это. Кортни сжимает его каштановые волосы у самых корней, игнорируя существование боли, и углубляет поцелуй так, как хочет, как может. Роберт и не думает быть паинькой: давно принял тот факт, что Кортни ему нравится. Она не строит из себя кого-то, не пытается угодить ни ему, ни начальству, ни даже себе. Что видишь — то и получаешь. Руки скользят на обнаженную талию, а стерва в ответ прижимается всем телом, пытаясь трением вызвать еще большую реакцию. Тонут в поцелуе, который длится неприлично долго, который неприлично слюняв и страстен для их второго свидания. Она не ждет особого подхода или звезд с неба — Кортни просто требует. Ее можно ненавидеть, и ей не будет плохо от этого — наоборот. Кортни лезет расстегивать Роберту ремень. Стерву нужно остановить, ведь она явно что-то опять придумала в свою пользу, но Роберт не станет: ее польза пойдет ему на пользу. Он делает шаг вперед — она отступает. Еще шаг — и вот она уже спиной на столе, раздавив чертежи Мехи. Роберт нависает над ней, не прерывая жадного поцелуя. Она мгновенно обвивает его ногами, смыкая замок на спине, и на лице расплывается пьяная, хищная ухмылка — ухмылка торжества и полного обладания. И Роберт зеркалит ее улыбку — такой же дикой, безрассудной искрой вспыхивают его глаза. Не говоря ни слова, не отрывая взгляда, он проводит ладонью между ее грудей, ощущая, как тяжело ей дается дышать. Стерва издает короткий, прервавшийся смешок, когда его рука скользит ниже, по обнаженному животу, к ремню. Она извивается под ним, как змея на раскаленных углях. — Ты хочешь побольше узнать о моем сне? — с придыханием отозвалась, не сводя глаз: нужно увидеть все. — Где мы трахались, у тебя был супер большой член, что еле в меня входил… — Пытаешься отвлечься сном, боясь настоящего? — Давно отвечаешь вопросом на вопрос? — Давно. Роберту интересно, но не настолько, чтобы слушать каждое ее слово и вникать: расстегивает ее ремень и с громким хлопком вытаскивает из шлевок; ей пришлось слегка приподняться для этого. Ремень летит на пол. Не смотрит вниз — только на нее, только на мишень в центре круга, только на главного актера в постановке. Роберт расстегивает ей ширинку, вытаскивая пуговицу, и помогает снять брюки, бросая к ремню. На ней идеально черные хлопковые трусы. — В целом, думаю, да… — ответила она. — Во сне ты мне просто охуенно лизал, знаешь. У меня такого никогда не было. Ее слова повисли в напряженном воздухе, дыхание участилось. Он точно знал, что хотел с ней сделать, но не знал, сколько у него на это есть времени. — Значит, никогда… — его губы искривились в улыбке. Он наклонился ниже, дыхание обожгло кожу живота. — Интересно. Его голос был поразительным образом глубоким, что у Кортни неосознанно вырвался стон. Возможно, дело и в голосе, и в том, что провел пальцами по краю трусов, под тканью ощущая ее нежную кожу. Чувствует, как вздрагивает, как на губах замирает ухмылка, как глаза полуприкрыты от наглости и желания. Как она все еще ищет доказательства в его прикосновениях, что на этот раз не фантазия. Проводит двумя пальцами по ластовице, второй рукой прижимая ее к столу. Из ее губ вырвался второй стон: на ней нет трусов. Когда в ней оказывается два пальца, Роберт сначала думает, что она слишком быстро стала влажной, а потом видит ее раскрасневшееся лицо, как взгляд на него падает через челку — и все встает на свои места. Двигается в ней, сгибая пальцы, заходя по самую третью фалангу. Понимает, что его накрывают с головой ее стоны, расходящиеся эхом по мастерской, взгляд, что смотрит насквозь, прикосновения, что плавят до костей. Она громко стонет — следовательно, в баре она не напиздела, что бывает громкой. И ему это нравится. Наманикюренные пальцы сжимают край стола. Нет, не фантазия — она это подтверждает. — Сначала я была сверху… Ее голос — песнь. — …а потом ты между… Голос рвется на громком стервозном стоне: Роберт опустился на одно колено. Языком проводит по самой ее сути. Все глубже, все заполняя ее, все отдаляя стерву от человеческих облика и речи. Бедра дергаются, пытаясь бежать от чересчур прекрасного ощущения, что почти неловко. Она в ловушке, и это — та самая свобода, о которой она всегда кричала. Он делает проще — вытаскивает пальцы, наблюдая на них ее сок, и сплевывает на пальцы. Кортни от увиденного передернуло как от удара током: она простонала настолько громко, что ее спасли только подземный этаж и только они на этом этаже. Роберт не держит хладнокровную маску или что он был действительно к этому готов: у него чертовски стоит, у него чертовски едет крыша, он чертовски переживает. У него давно не было, тем более — с такими. — Блять, блять, блять, блять… — Лучше сна? — Блять, ты еще, сука, спрашиваешь! Не спешит, изучая ее реакцию на каждое движение. Ее ноги, обвившие его плечи, впиваются в его спину. Она пытается что-то сказать — очередную колкость или, может, признание, — но из горла вырываются лишь сдавленные, бессвязные звуки. Сложно думать о речи, когда в тебе два его пальца, а его язык творит совершенно немыслимые вещи. Он доводит ее до того состояния, где сознание отключается, а тело живет собственной жизнью. Он почувствовал это раньше, чем осознала она сама: Кортни начинает исчезать, ее контуры поплыли в воздухе. Буквально через секунду ее накрывает — она кончает, громко и без тени стыда, всем своим существом, и стоны раскатываются по металлическим стенам мастерской. Не останавливался, пока последние отголоски не стихли, и она не обмякла на столе, тяжело и прерывисто дыша. Только тогда медленно поднял голову. Его губы и подбородок блестели в тусклом свете. Смотрел на нее — растекшуюся, разбитую, полностью побежденную. Она лениво сползла со стола, и Роберт заботливо ее подловил, боясь, что она ударится. — Тихо, — его голос прозвучал непривычно мягко, когда он поймал ее ослабевшее тело. — Я тебя держу. — Ничего… я в порядке, — пробормотала она, но ее пальцы вцепились в его плечи, выдавая обратное. Она попыталась толкнуть его, к полу, ясно видя, что творится у него под брюками. Но Роберт своим видом дал понять, что и не собирался поддаваться. — Ты… моя очередь, Роберт. — Уже нет времени на это. — Пока не соображаю, могу сделать лучший отсос в твоей жизни. Такого у тебя точно никогда не было. — Не сомневаюсь, но вот-вот может вернуться Ройд. А это не совсем то, что я хочу. — И как ты спрячешь собственный стояк?.. — Это уже не твоя проблема. К примеру, подрочу в Мехе, как и всегда это делал, — шутит Роберт. — О-о-о, понятно. Привычная среда. — Ага. Кортни смотрит ему в глаза — и ее взгляд говорит яснее слов: ему нужно умыться. И она делает это сама, по-своему — целует его, кусая за губу, чувствуя собственный вкус. Глубокий поцелуй без предвкушения, а с оголенными нервами. Он уже не разгоняет кровь, а заставляет ее бурлить, как раскаленный металл. И прежде чем Роберт успевает что-то понять, Кортни исчезает. В прямом смысле. Лишь шорох подхватываемых с пола джинсов, лязг ремня — и он остается один, на одном колене. Автоматически проводит рукавом по губам и подбородку, стараясь стереть ее следы. Ткань грубая, но не грубее, чем осознание, навалившееся всей тяжестью. Блять, ему дурно. Не от запаха, не от усталости. Из-за нее. Из-за этой бури, что ворвалась и разворотила все мумии внутри. Роберт зажмуривается, пытаясь выдавить ее образ. Шумно, с усилием вдыхает воздух носом, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. Безуспешно.***
— Ах-у-еть просто, невъебенно замечательно, ебаный насрал! — отзывается Фламбе. — Наша выскочка наконец-то не саботирует задания, а что-то делает! — Как ты это понял? — отозвался Сонар. — Наш великий менеджер направил меня с ней на задание и, о, срань — мы его выполнили! — Роберт закатывает глаза на слова Фламбе, смотря на карту района. — Все еще думаю, что ее смачно трахнули. Малевола прекрасную мысль вбросила! — добавила Призма. — Она нищая для проститутки, — ответил Голем. — А у глины с говном есть деньги на шалаву? — бросила Кортни. — Я ему дам, — влез Громила. — Денег, надеюсь? По эфиру разошелся громкий смех, а Роберт смотрит на них и думает, что это действительно смешно, если бы он в этом не был первопричиной. Глубоко вздыхает, делая глоток остывшего кофе. — Я долго буду слушать о сексе от девственников или будем по сути говорить? И тут начался пиздец: — Это я девственник, сука?! — крикнул Фламбе. — Им занимаются нищеброды, — от смеха запнулась Малевола. — Вообще-то, господа, чтобы хорошо провести время, не обязательно трахаться в обычном понимании. Я от отлиза еще никогда так не кончала. Даже во сне. — Кому? — простодушно вбросил Голем. — Сука, мне! Роберт почувствовал, как кровь приливает к щекам. Это правда не был сон? — Кортни! — его голос прозвучал тихо, но с таким ледяным давлением, что даже Громила невольно смолк. — Канал для рабочих переговоров. Не для твоих… откровений. — Нет-нет, Роберт… подожди… Его взгляд медленно, с смертоносным спокойствием, переместился на Маневолу. — …мне теперь срочно нужен номер премиального отлиза. Кортни, быстро!
