Потухший светлячок

Ночь тянется очень тихо. Мы не говорим больше, но и не уходим в разные комнаты. Каждый из нас сидит в своей стороне дивана — будто между нами натянута тонкая нить, которую никто из нас не хочет задеть. Не потому что она ранимая. А потому что она впервые настоящая. Я чувствую, как он смотрит на меня иногда — быстро, невесомо, будто боится, что я замечу. А я замечаю. Замечаю всё, что не видел раньше, потому что был слишком занят тем, чтобы удержаться на поверхности. --- Он тихо произносит: — Я не понимаю, почему… именно сейчас ты изменился. Я смотрю на него спокойно. — Потому что если бы я остался прежним — меня бы уже не было. Он слегка вздрагивает. — Не говори так… — Это правда. Он сглатывает, и я вижу, как напряжённо вздымается его грудь. — Тэхён… — его голос ровный, но слишком мягкий, — я… думал, что защищаю тебя своей холодностью. Я приподнимаю бровь. — Защищал? — Да. Он чуть наклоняется вперёд. Тень падает ему на лицо, но я вижу в глазах что-то — тревогу? сожаление? — Я… боялся, что если буду слишком… — он ищет слово, — привязан… то ты почувствуешь это и уйдёшь. Я молчу. Он делает вдох — медленный, почти болезненный. — Я думал, что если держать дистанцию… то буду сильнее. И что тебе это… будет спокойнее. Я тихо смеюсь. Не зло — горько. — Это не делало меня спокойнее. Это ломало меня. Он закрывает глаза на секунду — будто мои слова режут воздух. — Я знаю, — тихо говорит он. — Сейчас… знаю. --- Мы сидим ближе. Не так, чтобы касаться, но чтобы чувствовать тепло друг друга. — Почему ты никогда… — я подбираю слова, — не говорил, что чувствуешь? Он отвечает почти сразу. — Я не думал, что мне позволено. Альфе… не позволено быть слабым. И… я не хотел, чтобы ты видел, что я… — он стискивает зубы, — что я нуждаюсь. Я смотрю ему прямо в глаза. — А я бесконечно нуждался в тебе. И ждал… хотя бы одного шага. Он делает этот шаг сейчас. Незаметный. Он садится ближе ещё на пару сантиметров. Молча. Но я вижу — это движение для него тяжёлое. Сильное. Честное. --- — Можно… — он медлит, — можно я… скажу одну вещь? Я киваю. Он смотрит на свои руки — будто боится встретиться со мной взглядом, хотя сейчас его голос тянет за ниточку внутри меня. — Все четыре года… — он выдыхает, — я боялся, что ты уйдёшь от меня, потому что я… слишком тебя люблю. У меня перехватывает дыхание. Он никогда не произносил этих слов. Ни вслух, ни намёком. Всегда — только холод, только молчание, только контроль. Я говорю очень тихо: — Если бы ты сказал это раньше… всё было бы другим. Он поднимает взгляд — и впервые за долгие месяцы в его глазах нет стен. Только честность. Только страх. И тишина между нами — тёплая, не режущая. — Я знаю, — отвечает он. — И я… уже не могу вернуть то, что было. Но… если ты дашь мне время… я попробую научиться быть тем, кого ты не боишься. Я опускаю глаза. Потому что эта фраза — неожиданно мягкая. И опасно близкая. — Я не боюсь тебя, — говорю я. — Я боюсь себя рядом с тобой. Он замирает. — Тэхён… — Мне нужно пространство, — объясняю я. — И маленькие шаги. Но я… не закрываю дверь. Он делает тихий вдох. Я вижу, как из его плеч уходит часть напряжения. — Тогда… — он снова говорит почти шёпотом, — я останусь рядом, если ты позволишь. Я киваю. — Позволяю. Пока. Он не улыбается — он не из тех, кто улыбается в такие моменты. Но взгляд становится чуть теплее. И это — начало. Не возвращение. А новое. --- Позже, когда мы уже почти не говорим, он осторожно касается моей руки. Едва. Словно спрашивает: Можно? И впервые за долгое время я не чувствую тяжести этого прикосновения. Только тепло. Я не отдёргиваю руку. И он тоже ничего не говорит. Мы сидим так — тихо, рядом. Держась за нить, которая впервые за долгое время не рвётся. А в телефоне вибрирует сообщение от Чимина: «Ты держишь себя? Не дай ему затянуть тебя снова. Дыши.» Я смотрю на экран. Затем на наши руки. И понимаю: я держу себя. А не его. Центр наконец-то — мой.