Спасение в хаосе

Дождь в Зорнаке никогда не бывал чистым. Он был едким, маслянистым, впитывающим в себя всю грязь и ненависть этого города. Таким же едким, как и взгляды, что провожали меня каждый день. Я шел домой, сжимая в пальцах, уже почти не чувствующих ничего, тонкий пакет с продуктами. Осталось метров сто. Всего сто. — Хэй, урод! Голос сзади, резкий и знакомый, заставил меня замедлить шаг, но не остановиться. Остановка — признак страха, вызов, лишняя причина для эскалации. Я надеялся, что пронесет. — Хэй, я к тебе обращаюсь, козлина! Рука грубо впилась в мое плечо, резко развернув. Передо мной стоял Гарн, один из местных «защитников». Его лицо искажала гримаса презрения. — Аа, это ты… тот самый ученый, который предал нас и уехал в Пилтовер. Предателей мы не прощаем. Его кулак прилетел к моей щеке. Сочно, с мокрым хлопком. Голова отшатнулась, в ушах зазвенело. Я даже не застонал. Зачем? — И как оно? Хэкстека больше нет, как и твоего влияния здесь. Мудила, — раздался другой голос. К Гарну присоединились еще двое. Они били. Методично, без злобы, почти с ритуальной отрешенностью. В ход пошли ноги, кулаки. Кто-то пнул мой пакет, банка с каким-то дешевым джемом разбилась, оставив кроваво-красное пятно на брусчатке. Мои продукты. Я пригнулся, закрывая голову руками, и ушел в себя. Боль была далеким гулом, фоном. С момента моего возвращения из Пилтовера прошел месяц. Всего месяц. А казалось — вечность. Эх, с радостью вспоминаю те дни, когда я еще был студентом академии. Запах старой бумаги, гул трансмутационных матриц, горящие глаза наставника. Потом вошел в совет. Мне предложили работу над новым проектом магии. Я уехал. Сияющие шпили Пилтовера, лаборатории, где пахло озоном и прогрессом. Мы были богами, творящими новое будущее. Но все пропало… мы не могли предположить, что наше творение… Хэксврата станут нашей гибелью. Воспоминание обрушилось на меня с новой силой, затмив даже удары. Не человеческие крики, а металлический скрежет гигантских конечностей, рвущих каменные стены. Огненные всполохи, в которых исчезали знакомые лица. Война, смерти товарищей и магия… Магия, которую мы так хотели обуздать, обратилась против нас. Какой абсурд. — Предатель! — с каждым ударом выкрикивал Гарн. — Ты с ними! Ты их руками убивал! Он был прав. И не прав. Я был лишь винтиком. Ученым, видевшим лишь уравнения и чертежи. Я не видел за ними трупов. Пока не стало слишком поздно. Чей-то каблук вдавил мое лицо в ту самую лужу с джемом, теперь смешанным с дождевой водой и, вероятно, моей кровью. Я закрыл глаза. Проще отпустить. Может, в этот раз они не остановятся. И это будет… справедливо. И вдруг удары прекратились. Не постепенно, а разом. Я услышал не то чтобы испуганный, а скорее ошарашенный возглас Гарна: «Что за…?» Затем раздался звук. Не крик, не ругань. Это был… смех. Высокий, колокольный, абсолютно безумный и наэлектризовавший саму воздух вокруг. Смех, от которого по спине побежали мурашки, а кровь в жилах, казалось, застыла. Я с трудом приподнял голову. На ржавой пожарной лестнице, почти над самой нашей головой, сидела она. Сидела, раскачивая длинные голые ноги, как ребенок на качелях. Ее синие волосы казались неестественно яркими в сером мареве Заунна, а в огромных глазах плясали чертики. — Эй, мальчики! — ее голос был сладким, как леденец с ядом. — Вы играете в футбол? А можно мне? Только мой мячик… — она с нежной ухмылкой поймала на лету маленькую, причудливо изогнутую металлическую рыбку, — он немножко взрывается. Гарн и его приятели замерли. Их звериная уверенность испарилась, сменившись животным, первобытным страхом. Они узнали ее. Все  знали Джинкс. — Это не твое дело, сумасшедшая! — попытался огрызнуться Гарн, но его голос дрогнул. — О, а вот и мое! — она весело подпрыгнула на месте. — Видите ли, когда кто-то портит мою… э-э-э… новую картину на асфальте, — она ткнула пальцем в растекшуюся грязь, в которой я лежал, — это становится моим делом. Вы ее испачкали. Она спрыгнула вниз, легкая, как пушинка, и приземлилась в нескольких шагах от них. В ее руке уже была другая игрушка — граната, раскрашенная в розово-голубые полоски. — Так что, мальчики, — она подбросила гранату и поймала ее, глядя на них с хищной ухмылкой, — кто из вас хочет первым помочь мне… перекрасить стену? Больше они не ждали. С визгом, достойным перепуганных щенков, они бросились наутек, их спины мгновенно растворились в тумане. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышен был только мерный стук капель по жести и мое прерывистое дыхание. Я попытался встать, но рука подломилась. Передо мной возникли ее голые ступни. Она присела на корточки, склонив голову набок.   — Ну и ну, — прошептала она, ее безумные глаза с любопытством разглядывали мое разбитое лицо. — С тебя прямо краской стекает. Скучная краска. Красная. — С-спасибо, — прохрипел я, не в силах поднять на нее взгляд. Ее пальчик, холодный и острый, ткнул меня в грудь, прямо в старый шрам. — Ты оттуда, да? Из блестящих башен? — спросила она, и в ее голосе не было ненависти, лишь жуткое, детское любопытство. — Ты один из тех, кто делал больших-больших железных монстриков? Я молча кивнул, ожидая нового удара. Физического или словесного. Но она рассмеялась снова, и этот смех был уже другим — тихим, почти заговорщицким. — Забавно. Они сломали мой дом. А тебя… тебя твой же дом ломает. — Она встала, протянула мне руку. Не чтобы помочь подняться, а просто так, ладонью вверх. На ней лежала та самая маленькая, безобидная на вид, механическая рыбка. — Держи. Новый мячик. На всякий случай. Она развернулась и, насвистывая какую-то безумную мелодию, скрылась в тумане так же внезапно, как и появилась. Я лежал на холодном камне, сжимая в окровавленной ладони металлическую рыбку. И впервые за долгий месяц, сквозь онемение и боль, я почувствовал что-то новое. Не оправдание. Не страх. А горькую, сумасшедшую иронию всего сущего. Спаситель и судья в одном лице. И в ее безумии было больше здравого смысла, чем во всей моей бывшей разумной жизни. Дверь в мою каморку поддалась не с первого раза, скрипя отсыревшей древесиной. Я ввалился внутрь, всем телом чувствуя тяжесть прошедшего дня. Не дня — избиения. В руках болтался тот самый рваный пакет. Комната была такой же, как и я — помятой, грязной и проигравшей. С одним стулом, сколоченным из ящиков, и матрасом в углу. Я поставил пакет на единственную плоскую поверхность — ящик, служивший столом, и попытался его распаковать. Пальцы не слушались, дрожали. Внутри была мешанина. Консервная банка с вмятиной, из-под которой сочилась бурая жижа. Хлеб, пропитанный грязной водой и тем самым джемом, превратившийся в розовато-коричневую кашу. Все это пахло землей, железом и поражением. Я сгреб это в ладони, пытаясь отделить хоть что-то съедобное, и вдруг горло свела судорога. Я закашлялся — глубоко, надрывно, и на грязный пол выплеснулись сгустки крови, смешавшись с тем, что осталось от моего ужина. В ушах зазвенело, комната поплыла. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма поглотила меня, — это алый отпечаток своей ладони на краю ящика. Сознание вернулось волной боли. Каждая мышца, каждый сустав горели немигающим огнем. Я лежал на спине на том же матрасе, кто-то подложил под голову свернутую куртку. Сквозь заплывшие веки я попытался сфокусироваться. И увидел ее. Она сидела на корточках на моем ящике-столе, раскачиваясь и беззвучно напевая. В одной руке она вертела ту самую механическую рыбку, а в другой… в другой был ее огромный револьвер, и он был направлен прямо в мою сторону. Дуло казалось бездонным черным туннелем. — О, смотрите-ка, красная краска ожила! — ее голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. Я попытался приподняться, но тело пронзила острая боль в ребрах, заставив снова рухнуть на матрас. — Не дергайся, — сказала она уже без насмешки, ее безумные глаза сузились. — Иначе моя малышка может чихнуть. А она это громко делает. Я замер, глотая воздух. Вкус крови все еще стоял во рту. — Черт, — выдохнула она, вдруг отводя ствол в сторону, ноне убирая его. — Я обещала себе бросить это всё, но приходится…спасать какого-то придурка в твоем лице. Она спрыгнула со стола и сделала шаг ко мне, наклоняясь так близко, что я почувствовал запах пороха и жженого сахара от ее волос. — Думаешь, я убью тебя? — прошептала она, и ее губы растянулись в кривую ухмылку.— Даже не хочу. Слишком просто. Слишком скучно. Ты и так наполовину труп. Она выпрямилась, кружась на месте, ее тень плясала на стенах. — У меня к тебе предложение! Я сглотнул, пытаясь прочистить горло. Голос был хриплым, чужим. — Какое? — просипел я. Весь в крови, в грязи, в собственном бессилии, я не мог представить, что эта безумная девчонка может предложить мне, кроме быстрого или медленного конца. Она резко остановилась и снова присела передо мной, упираясь подбородком в колени. Ее огромные глаза светились в полумраке какой-то хищной, детской искренностью. — Ты станешь моим другом, — объявила она, как будто говорила о самой простой вещи на свете. — А я взамен… — она широко улыбнулась, — помогу тебе выбраться из этой грязи. Я уставился на нее, не веря своим ушам. Друг? Джинкс? Та, что превратила пол-Пилтовера в руины? Та, что является живым воплощением хаоса, который я когда-то помог наложить на мир? — Зачем? — выдавил я. — Тебе… зачем я нужен? Ее улыбка стала еще шире, почти до ушей. — Потому что ты сломан. Как я. Только ты сломался снаружи, а я… — она ткнула себя пальцем в висок, — внутри. И потому что они, — она махнула рукой в сторону окна, за которым был весь район, — они тебя ненавидят. А я обожаю то, что они ненавидят. Это весело! Она вскочила, снова схватив револьвер. — Так что, ученый? — ее голос зазвенел, как разбиваемое стекло. — Готов ли ты к самому безумному эксперименту в своей жизни? Она направила револьвер на дверь и спустила курок. Раздался оглушительный грохот, и дверь взорвалась внутрь, разлетевшись на щепки. — Смотри, — весело крикнула она, окутываясь дымом. — Я уже начала тебя спасать! — синеволосая преподнесла оружие к губам. — Выстрел в сторону. Скажи спасибо. Я лежал, не в силах пошевелиться, глядя на дыру в стене, ведущую в грязный переулок, и на ее танцующую в облаке пыли фигуру. Это было безумием. Самоубийством. Но, прижавшись щекой к грязному матрасу, в луже собственной крови, я вдруг понял, что у меня больше нет выбора. И впервые за долгое время уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. — Ладно, — прохрипел я. — Я… в деле.