Спасение в хаосе

- Ладно, - прохрипел я. – Я.. я в деле.  Горло вновь сжалось, сгутки крови с кашлем вышли из меня. Боль всё сильнее и сильнее охватывала мое бренное тело. – Обезболивающее, - просипел я, сжимая зубы, чтобы не застонать. – пожалуйста, обезболивающее…  Я указал дрожащим пальцем на склянку с зеленой жидкостью в углу комнаты. Ее голова склонилась набок, будто она рассматривала редкое насекомое. — Ага! — Она швырнула револьвер на пол и начала рыться в моих банках. Через мгновение в ее пальцах замерла маленькая капсула с мутной, переливающейся жидкостью. — Это оно?  Какое-то дерьмо из аптеки!  Она подбежала ко мне, ловко вскрыла капсулу и, не дав опомниться, капнула мне под язык. Жидкость была сладковатой и обжигающе-холодной. Эффект был мгновенным. Комната заплыла радужными разводами, боль отступила, превратившись в далекий, приглушенный гул. Ее смех растянулся в длинную, звенящую струну, а потолок начал медленно вращаться. Я почувствовал, как проваливаюсь сквозь матрас, и на этом все закончилось. --- Я выплыл из небытия не резко, а медленно, как будто всплывая со дна темного озера. Первым, что я почувствовал, было не боль, а прикосновение. Чьи-то пальцы скользили по моему лицу. Холодные, удивительно нежные кончики вырисовывали причудливые узоры на моей коже, обходя ссадины и синяки. Они провели по линии брови, по скуле, остановились на губах. Дрожь пробежала по моему телу. Я медленно открыл глаза. Она сидела на краю матраса, склонившись надо мной. Ее синие волосы свисали, касаясь моей груди. Ее огромные, светящиеся в полумраке глаза были пристально устремлены на меня, полные не детского любопытства, а чего-то более глубокого, почти одержимого. Ее пальцы не остановились. Они спустились ниже, скользнули по моей шее, к ключице, задержались на краю старой, засохшей кровью прилипшей к телу футболки. — Трещинки, — прошептала она, и ее голос был низким, задумчивым. — Маленькие трещинки везде…  Ее прикосновения были лишены какого-либо намёка на похоть. Это было изучение. Так археолог изучает древний артефакт, а мясник — тушу. Она проводила пальцами по моим ребрам, и я вздрогнул, почувствовав резкую боль под ее холодными пальцами. — Ага, вот эта трещинка поглубже, — заключила она, нажимая чуть сильнее, и я не сдержал тихого стона. Она тут же убрала руку, как обожженная. На ее лице мелькнуло что-то похожее на досаду.   Я лежал, не в силах пошевелиться, парализованный не болью, а странностью момента. Эта девушка, олицетворение разрушения, сейчас исследовала мои шрамы с почти хирургической внимательностью. Ее прикосновения были одновременно пугающими и… успокаивающими. В ее безумном мире, казалось, для всего находилось объяснение, даже для сломанных вещей вроде меня. И тут ее взгляд упал на мою левую руку, зажатую между телом и матрасом. Ее брови поползли вверх с внезапным любопытством.   — Ой, — она просияла, но это сияние было другим — узнающим, почти жадным. — А это что за штучка? Она легонько потянула мою руку, высвобождая ее. На внутренней стороне запястья, прямо над венами, тянулся старый, едва заметный шрам в виде стилизованного шестеренчатого глаза — клеймо Хэкстека. Я давно забыл о нем. — Ничего, — попытался я вырвать руку, но ее хватка стала железной. Ее пальцы легли на шрам, и по ним пробежала легкая дрожь. — Не «ничего», — она покачала головой, ее голос стал шепотом, полным странного благоговения. — Это же… из лаборатории. Где делали… эти сияющие шарики. — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде читалось нечто большее, чем просто безумие. Озарение. — Так ты не просто ученый. Ты тот самый ученый. — Джинкс? — хрипло выдохнул я. Она встрепенулась, и ее выражение снова сменилось на беспечную ухмылку, но в ее глазах еще плескались отголоски только что полученного осознания. — Всё, диагностика окончена! — объявила она, подпрыгивая на месте. — Заключение: ты ужасно скучный, когда спишь. Но теперь, — она схватила с пола тюбик с какой-то мазью, который я раньше не видел, — начинается самая интересная часть! Реставрация!