Спасение в хаосе

Эйфория от нашего открытия витала в комнате еще несколько дней, как сладкий дым после фейерверка. Мы дорабатывали теорию, проводили рискованные эксперименты с куском заунского кварца и парочкой «одолженных» энергетических ячеек. Результаты были стабильно блестящими. Стабильность, эффективность, дешевизна — все это было на нашей стороне. В эти дни Джинкс была особенно нежной. Ее прикосновения стали чаще, дольше. Она могла просто сидеть, обняв мои колени, пока я работал, прижавшись щекой к моей спине, словно проверяя, что я все еще здесь. Иногда я ловил на себе ее взгляд — не безумный, а тревожный, изучающий. Будто она боялась, что я вот-вот испарюсь. — Ты знаешь, — сказала она как-то ночью, когда мы лежали, глядя на мерцающий Светильник, — в детстве, до… всего, я мечтала, чтобы кто-то увидел мои рисунки. По-настоящему увидел. А не просто сказал “мило” и кинул на стол, считая, что я ни на что не гожусь. Чтобы кто-то понял, что в этих линиях живет целый мир. Я обнял ее крепче, чувствуя, как бьется ее сердце — часто и тревожно. — Я вижу, — прошептал я. — И это самый гениальный мир, который я когда-либо видел. Она притихла, а потом прошептала в темноту: — Не отдавай его им. Пожалуйста. Именно эта уверенность и заставила меня произнести вслух то, о чем я боялся даже думать. — Мы должны показать это Совету. Джинкс, которая в тот момент балансировала на спинке стула, замерла. Ее ноги перестали раскачиваться. Она медленно спрыгнула на пол, и ее лицо стало маской. — Совету? — она произнесла это слово так, будто это была неприличная шутка. — Тому самому, который тебя вышвырнул, назвав отбросом? Который смотрел сквозь тебя, как сквозь грязное стекло? — Не им. Через них. — Я подошел к ней, но она отступила на шаг. Ее глаза сузились. — Это докажет, что я чего-то стою. Что мы чего-то стоим. Это наш шанс вернуться не как беглецы, а как… новаторы. Мы изменим все, Джинкс. И Заунн, и Пилтовер, и этот город.  — Они сожрут тебя! — выдохнула она, и в ее голосе прорвался страх, настоящий, не театральный. — Они возьмут твои формулы, поставят на них свое клеймо, а тебя… тебя либо выбросят обратно, либо заставят работать в какой-нибудь душной яме, как раньше! Ты снова станешь одним из них! А я… — ее голос дрогнул, — я снова останусь одна. В темноте. — Они примут нашу работу, — настаивал я, пытаясь поймать ее взгляд. — А где я, там и ты. Всегда. Это не обсуждается. Мы — команда. Она вдруг резко подошла вплотную, схватила меня за края куртки и притянула к себе, прижавшись лбом к моей груди. — Все, кто был рядом... все погибали. Или уходили, — ее голос был приглушенным, полным древнего, животного ужаса. — Мой отец... друзья ... даже Вай, в каком-то смысле... Я — проклятие. Я приношу только боль. Она оторвалась, чтобы посмотреть мне в глаза, и в ее взгляде читалась настоящая паника. — И я... я боюсь за тебя. Не из-за них. Из-за себя. Из-за того, что я рядом. Я взял ее лицо в ладони, заставив ее смотреть на себя. — Слушай меня, — сказал я тихо, но твердо. — Я не твой отец. Не твои друзья. И уж точно не Вай. Ты не проклятие. Ты — причина, по которой я вообще еще дышу. И если кто и принес боль, так это я тебе, своей глупостью. Мы — команда. Помнишь? И никакое проклятие с нами не справится. Обещаю. Она сглотнула, кивнула, но страх в ее глазах не ушел. Он просто притих, уступив место хрупкому доверию. — Ладно, — наконец выдохнула она. — Но если они посмотрят на меня косо… я вырву им глаза и заставлю играть в шарики. И тебя первого, если ты станешь таким же, как они. — По рукам, — я улыбнулся. --- Путь в центральный район, где заседал  «Совет», был похож на восхождение в ад. Каждый пролет лестницы, каждый охраняемый проход напоминал мне, кем я стал здесь — предателем. Но на этот раз я шел не с опущенной головой. Я шел с папкой расчетов в одной руке и с Джинкс, сжавшей мою другую руку так крепко, что кости хрустели, — в другой. Она была на удивление спокойна, но это было спокойствие перед бурей. На ней была наименее рваная из ее одежд, и она даже попыталась пригладить свои синие волосы. Выглядело это жутко и трогательно одновременно. Нас остановили у тяжелых металлических дверей. — Тебе здесь не рады, ученый, — буркнул один из стражей, его взгляд с ненавистью скользнул по мне, а затем с откровенным ужасом — по Джинкс. — У меня есть то, что заинтересует Совет, — я поднял папку. — Прорыв в стабилизации гекстех-ядер. Стражник нехотя пропустил нас. Зал заседаний был мрачным, пропахшим озоном и старым металлом. За длинным столом сидело несколько фигур. Те, кто выжил после войны, кто сумел удержать власть в этом хаосе. Их лица были каменными масками. Я узнал некоторых. Тот мужчина с шрамом когда-то просил у меня помощи с расчетами для своей мастерской. А женщина с холодными глазами — Винн — когда-то делилась со мной пайком, когда я был стажером. Теперь они смотрели на меня как на чужака. — Ты осмелился вернуться? — холодным тоном произнесла Винн. — Думаешь, мы забыли, чьими руками Пилтоверубивал наших людей? — Я принес решение наших энергетических проблем, — начал я, игнорируя укол. Я открыл папку и начал излагать суть открытия. Я говорил о дешевизне, о стабильности, о новом пути. Я не упомянул «танец рук» Джинкс, но с гордостью заявил, что ключевое озарение принадлежит моему партнеру. Пока я говорил, я видел, как в их глазах загорается интерес. Они были прагматиками. Они не могли не видеть выгоды. — Интересная теория, — медленно сказал Винн, когда я закончил. — Где доказательства? — Практические испытания подтверждают расчеты, — я выложил на стол данные. — Все здесь. Они стали изучать бумаги, перешептываясь. Я почувствовал, как в груди затеплилась надежда. Джинкс молча стояла рядом, я чувствовал, как ее рука дрожит в моей. Она не смотрела на них. Она смотрела на меня, и в ее взгляде был немой вопрос: «Доволен? Мы можем уже уйти?» И тут один из старейшин, седой мужчина с лицом, изборожденным шрамами, поднял на меня взгляд. — А кто эта… особа? — он кивнул на Джинкс, и в его голосе была неподдельная гадливость. — Твоя новая игрушка? Все взгляды устремились на нее. Я почувствовал, как она замирает, ее пальцы судорожно сжали мои. — Это мой партнер, — твердо сказал я. — А вообще создатель.  В зале повисло напряженное молчание. Винн отложила бумаги и скрестила руки на груди. — Открытие… перспективное. Мы его изучим. — Она сделала паузу, и ее взгляд стал ледяным. — Но мы не можем принять его от предателя и… пилтоверской сумасшедшей. Уходи. Оставь данные. О твоем участии мы сообщим. Это был удар ниже пояса. Они хотели украсть нашу работу. Вычеркнуть нас. Я открыл рот, чтобы возразить, но Джинкс опередила меня. Она не закричала. Не полезла в карман за гранатой. Она просто рассмеялась. Тихим, леденящим душу смехом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Аха-ха-ха… — она сделала шаг вперед, и все присутствующие невольно отпрянули. — Я так и знала. Вы такие же скучные, как и ваши ржавые головы. Вы видите - гения, но вам мешает упаковка. Она посмотрела на Винн, и ее глаза горели фиолетовым огнем. — Знаешь что? Можешь оставить бумажки. Мы придумаем что-нибудь поинтереснее. Что-нибудь… с блестяшками. Она развернулась, ее синие волосы взметнулись, и она пошла к выходу, гордая и одинокая. Я бросил последний взгляд на Совет — на их испуганные, злые лица — и последовал за ней. За той, чье безумие было честнее их разумности. Мы вышли на улицу, и дождь Заунна снова омывал наши лица. Я чувствовал не горечь поражения, а странное облегчение. Джинкс остановилась и посмотрела на меня. На ее лице не было ни ярости, ни разочарования. Была лишь усталая ясность. — Я же говорила, — прошептала она. — Они не готовы. — Да, — согласился я, беря ее за руку. — Но это их проблема. А мы… мы будем творить без их разрешения. Она слабо улыбнулась, и в ее улыбке было больше силы, чем во всем том Совете. — С блестяшками? — С блестяшками, — подтвердил я. И мы пошли домой, в нашу заброшенную лабораторию, где наше безумие было нашим единственным законом. Где наш свет был только нашим, и нам не нужно было ни у кого просить разрешения, чтобы он сиял.