Спасение в хаосе

Прошел месяц. Наше сосуществование обрело свой собственный, причудливый ритм. Наша комната превратилась в гибрид лаборатории, крепости и ..дома. Ночью мы делили матрас, находя утешение в тепле друг друга, а днем комната снова превращалась в научный центр. Но теперь это было не просто планирование мести или возвращения. Это было нечто большее. Повсюду лежали мои чертежи, испещренные её восторженными каракулями на полях – взрывами с улыбкой и ассиметричными сердечками. Я копался в теории магико-технологического резонанса, пытаясь найти способ стабилизировать нестабильные хекстекнологические ядра, используя не пилтоверский кристалл, а дешевый заунский кварц с примесями. Это была почти невозможная задача, но она отвлекала. Джинкс, в свою очередь, разбирала какую-то старую пилтоверскую сигнальную лампу, намереваясь, по ее словам, «заставить ее моргать проклятиями». Ее пальцы, обычно такие разрушительные, сейчас двигались с удивительной ловкостью, отсоединяя тонкие провода. — Скучно, — проворчала она, откладывая паяльник. — Все эти схемы… они слишком правильные.  Она встала позади меня, обняв за плечи, и ее подбородок уперся в макушку. Пахло порохом, сладкой ватой и ею. Ее волосы щекотали мое ухо, а тело, прижатое к спине, было теплым и живым проводником ее безумной гениальности. Я улыбнулся, не отрываясь от расчетов. — Иногда правила существуют, чтобы их нарушать. Но сначала их нужно понять. — Бла-бла-бла, мистер Ученый, — она скривилась, но в ее тоне не было злобы. Она подошла ко мне и уселась на край стола, болтая ногами. Ее взгляд упал на мои формулы. — О, смотри, сердечки! Ты рисуешь мне сердечки в своих скучных бумажках? Я фыркнул. — Это символы резонансной частоты, Джинкс. — Ну да, конечно, «резонансной частоты», — она подмигнула мне и, наклонившись, тыкнула пальцем в одно из уравнений. — А если вот эту «загогулинку» перевернуть и подставить сюда вот эту… блестяшку? Она сделала это с такой детской непосредственностью, что я уже собирался ее поправить. Но мой взгляд застрял на том, что она «нарисовала» в воздухе. Ее безумный, алогичный жест… Он был подобен ключу, который я искал все эти недели. Я замер. — Повтори, — сказал я тихо, мое сердце вдруг заколотилось. — Что? Загогулинку или блестяшку? — она нахмурилась. — Всё. Всю свою… мысль. Она пожала плечами и с преувеличенной важностью снова повторила свой абсурдный жест, описывая в воздухе кривую, которую никакой академический ум не смог бы вывести. И в моей голове все щелкнуло. Ее «блестяшка» — это была не математическая константа, а переменная, зависящая от эмоционального состояния оператора. Ее «загогулинка» — нестабильность, которую можно не подавить, а направить, превратив из недостатка в источник мощности. Я отшвырнул карандаш и схватил ее за плечи. — Джинкс… это гениально! Она уставилась на меня, ошарашенная. — Что? Моя картина из воздуха? — Да! — я засмеялся, и это был смех чистого, ничем не омраченного восторга. — Ты только что переписала полглавы теоретической физики одним взмахом руки! Я начал лихорадочно записывать, переводя ее интуитивный бред в стройные формулы. Она слезла со стола и присела рядом, наблюдая, как ее безумие обретает форму на бумаге. Ее первоначальное недоумение сменилось любопытством, а потом и чем-то похожим на гордость. — Подожди… так это и правда работает? — спросила она, ее голос стал тише. — Работает! — воскликнул я, закончив расчеты. — Смотри! Стабильность ядра возрастает на 40%! И для этого не нужен кристалл! Нужно просто… — я посмотрел на нее, — нужно просто думать не как все. На ее лице расцвела медленная, сияющая улыбка. Она не просто поняла открытие. Она поняла, что ее способ мышления, ее «поломка», только что привела к прорыву.Мы работали всю ночь. Я рассчитывал и паял, а она, сидя рядом на полу и положив голову мне на колени, диктовала свои “правки”.  -Нет, эта штука должна быть синей! Синей – как мои волосы! -Джинкс, это конденсатор.  Ему всё равно. -а мне нет! Сделай синим.  И я делал. Потому что помнил, как однажды, в моей старой пилтоверской лаборатории, я предложил покрасить корпус прототипа в серый, «как у всех». Наставник похлопал меня по плечу: «Прагматично». И в тот момент я почувствовал, как часть моей души отслаивается и умирает. Джинкс со своим требованием синего цвета возвращала ее мне по кусочкам. Когда мы подключили модифицированное ядро, комната озарилась не просто светом. Он был другим — глубоким, переливчатым, словно жидкий сапфир. Он не горел, а дышал, пульсируя в такт нашему с ней совместному дыханию. Показатели на моих самодельных датчиках взлетели до небес, далеко превзойдя все пилтоверские аналоги. — Я помогла? — прошептала она, и в ее глазах было что-то неуверенное, хрупкое. — Ты не помогла, Джинкс. Ты это сделала. Это твое. И тогда ее сдержанность лопнула. Она вскрикнула от восторга, подпрыгнула и бросилась на меня, обвив мою шею руками и чуть не повалив на пол. — УРА! Мы гении! — она смеялась, ее смех был чистым и звонким, без тени былой истерии. Она осыпала мое лицо быстрыми, легкими поцелуями. — Я знала! Я знала, что с тобой не скучно! Я обнял ее, смеясь вместе с ней, чувствуя, как ее восторг заражает меня. В этот момент не было Заунна, не было Пилтовера, не было прошлого. Были только мы двое, наша разгромленная комната и ошеломляющая радость от того, что мы вместе сотворили нечто новое. Она оторвалась от меня, ее глаза сияли. — Это нужно отметить! — объявила она и, подбежав к своему тайнику, вытащила две банки какого-то подозрительно яркого газированного напитка. — Держи! За нас! За самых крутых ученых в мире! Мы чокнулись банками, и отвратительно сладкая жидкость показалась мне самой лучшей газировкой. Она стояла передо мной, вся сияющая, с растрепанными синими волосами и банкой в руке, и была самой прекрасной и ужасающей вещью, которую я когда-либо видел. В тот день мы не строили планов мести. Мы строили будущее. Наше собственное, странное, неправильное будущее, основанное на осколках и безумии. И впервые за долгие-долгие годы это будущее казалось не просто выживанием, а чем-то по-настоящему светлым.