Спасение в хаосе

Решение пришло спонтанно. Вернее, его не было. После недели напряженной работы над «Сердцем», после нервного напряжения визита в Совет, что-то в нас обоих щелкнуло. Я проснулся от того, что Джинкс сидела на корточках рядом на матрасе и тыкала пальцем в мою щеку. — Ты сегодня не шевелишься, — констатировала она. — И не хмуришься. Это подозрительно. — Может, я просто выспался, — пробормотал я, пытаясь перевернуться на другой бок. — Скучно! — объявила она и, схватив меня за плечи, принялась трясти с неистовой энергией. — Вставай! Сегодня выходной! У нас каникулы! День непослушания! Мой протест, что в нашей жизни и так каждый день — непослушание, утонул в ее смехе. Она стащила с меня одеяло, вытащила из-под матраса мои носки и принялась забрасывать ими в меня, прицельно целясь в голову. И понеслось. День превратился в водоворот абсурда. Мы не занимались ничем полезным. Мы дурачились. Я пытался научить ее игре в шахматы, которые нашел среди хлама. Через пять минут она объявила, что пешка — это на самом деле мини-взрывчатка, и, с криком «ШАХ И МАТ БОМБА!», перевернула доску. Потом был «урок маскировки», который заключался в том, чтобы разрисовать друг друга всеми красками, что у нее были. Я оказался полосатым, как зебра, а она покрыла себя спиралями и звездами, заявив, что теперь мы невидимы для спутников Пилтовера. — Они подумают, что мы музей современного искусства! — хохотала она, размалевывая мне лоб солнечно-желтым кругом. Обед мы готовили, пытаясь поджечь консервы на импровизированном костре из старых чертежей. Все закончилось небольшим пожаром, который мы с восторгом тушили запасом газировки, оставшейся с нашего «праздника науки». Странно, как быстро все может измениться. Всего несколько месяцев назад каждый мой выход из двери этой конуры был русской рулеткой. Достаточно было одного взгляда, одного шепота: «Предатель», чтобы свинцовый ком страха снова застрял в горле. А теперь… Теперь я шел по Хайну — одной из самых оживленных артерий города — и не съеживался от каждого взгляда. Рядом со мной шла Джинкс. Она не держала меня за руку, не демонстрировала привязанность. Она просто была рядом, подпрыгивая на ходу, напевая свою безумную мелодию и бросая на прохожих свой знаменитый, бьющий на поражение взгляд. И этого было достаточно. Взгляды, которые ловили меня сейчас, были другими. В них уже не было чистой ненависти. Сквозь старую неприязнь теперь проглядывало любопытство, осторожность, а порой и откровенный страх. Не ко мне. К ней. К той, кто выбрала ходить рядом с бывшим хэкстековским ученым. Это был немой вопрос, который витал в воздухе: «Что он такого сделал, что она его терпит?»   Ответа никто не знал. И эта загадка была моей лучшей защитой. Но Джинкс не собиралась полагаться на одну только репутацию. — Ладно, ученый, — заявила она, вернувшись с «прогулки» с парой синяков и новым стволом, разобранным до винтика. — Твои мозги — это круто. Но тут, — она ткнула пальцем мне в грудь, — иногда нужно, чтобы твои кулаки и пальцы тоже были крутыми. А они… хм… как желе. — Я не боец, Джинкс, — попытался я возразить. — А я и не предлагаю тебе им стать! — она рассмеялась. — Я предлагаю научиться не умирать, если меня не окажется рядом. Это скучно, но необходимо. Как твои консервы. И началось. Наши «тренировки» проходили на заброшенной свалке, под аккомпанемент капель, вечно сочащихся с ржавых балок, и далекого гула машинных цехов. Первый урок — стрельба. — Это… моя любимая игрушка — с пафосом презентовала она свой огромный револьвер. — Она капризная. Любит, когда с ней обращаются уверенно. Держи. Она сунула мне оружие. Оно было невероятно тяжелым. — Целься туда, — она указала на покореженную бочку метров за двадцать. Я попытался прицелиться, но мои руки дрожали. — Эй, ты же не уравнение держишь, а девушку! — крикнула она. — Расслабься! Дыши! И… жми! Я выстрелил. Выстрел был оглушительным, отдача отбросила мне пушку в плечо так, что я едва устоял на ногах. Бочка осталась невредимой. — Мимо! — Джинкс покатилась со смеху. — Ты напугал только голубей! Давай еще! После десятка попыток у меня начало получаться. Я уже хотя бы попадал в бочку, оставляя на ней вмятины. — Неплохо! — оценила она, подпрыгивая от восторга. — Теперь давай с движением! Беги от той груды хлама ко мне и стреляй на ходу! — Это безумие! — попытался я протестовать. — Именно! — сияя, ответила она. — В этом и суть! Я бежал, спотыкаясь о металлолом, и пытался стрелять. Пули летели бог знает куда. Джинкс хохотала до слез, но потом подбегала и поправляла мою стойку, ее пальцы уверенно ложились на мои, направляя оружие. — Глаза сюда, ноги сюда, — бормотала она, и ее голос был сосредоточенным, каким он бывал только за работой над Светильником. — Не борись с отдачей, веди ее. Как танцуешь с опасной девчонкой. Второй урок — рукопашный бой — был еще унизительнее. — Так, покажи мне свою грозную атаку! — скомандовала она, приняв глупую, но на удивление устойчивую позу. Я неуверенно толкнул ее в плечо. Она посмотрела на меня с таким разочарованием, будто я только что признался, что ненавижу взрывчатку. — Это все? Серьезно? Ладно, смотри. Она показала мне быстрый, точный удар в солнечное сплетение, не сильный, но такой, что у меня перехватило дыхание. — Больно? Я кивнул, не в силах вымолвить слово. — Хорошо! Запомни, куда бить! А теперь… — ее глаза блеснули озорством, — попробуй ударить меня. Это было издевательство. Я пытался ее толкнуть, ударить, схватить. Она уворачивалась с грацией падающего листа, ее смех звенел в воздухе. Она щипала меня за бока, ставила подножки, и я с грохотом валился на мокрый металл. — Ты дерешься как мокрая газета! — кричала она, пока я в очередной раз пытался подняться. — Ты думаешь слишком много! Перестань думать! Чувствуй! Что последовало дальше, сложно описать словами. Это было нечто среднее между акробатическим этюдом, клоунадой и попыткой самоубийцы покончить с собой самым нетривиальным способом. Я кувыркался, падал, стрелял в небо, в пол и один раз чуть не попал в нашу единственную канистру с водой. Джинкс каталась по полу со смеху, но потом вдруг становилась серьезной и показывала, как правильно группироваться или держать руку. — Не думай головой! — кричала она, пока я, запыхавшись, пытался встать после очередного кульбита. — Думай… локтем! Или левым мизинцем! Главное — не головой! Безумие было заразительным. Сквозь усталость и отчаянную нелепость происходящего я почувствовал давно забытую, детскую радость. Я смеялся, пока у меня не начинало болеть горло. Я бегал, падал и снова вставал, и с каждым движением ощущал, как с меня осыпается шелуха старой, затхлой жизни, той, что была полена расчетов, вины и одиночества. К закату мы, грязные, мокрые, разукрашенные и абсолютно счастливые, забрались на нашу крышу. Хайн лежал под нами, утопая в багровых и оранжевых тонах заходящего солнца. Дым фабрик окрасился в рыжие тона, и на мгновение даже этот уродливый город показался прекрасным.   Мы сидели, свесив ноги с края, плечом к плечу. Я чувствовал каждую мышцу, каждую царапину, и это было приятной, живой усталостью. Джинкс прислонилась головой к моему плечу, ее разноцветные волосы пахли дымом, краской и потом. — Неплохо, — прошептала она. — Для первого дня каникул. — А будут вторые? — спросил я. — Обязательно, — она повернула ко мне лицо. Краска на ее щеках потрескалась, обнажив кожу, а в глазах плясали отсветы заката. Я смотрел на нее. На эту сумасшедшую, непредсказуемую, ранимую и самую живую девушку во всем мире. И понял, что все — наука, расчеты, месть, признание — все это прах по сравнению с тем, что я чувствовал в этот момент. — Джинкс, — сказал я тихо. — Мм? — Ничего не говори. И я поцеловал ее. Это не был стремительный порыв. Это было медленное, осознанное погружение. Ее губы были шершавыми от засохшей краски и сладкими от выпитой газировки. Она замерла на секунду, а потом ее руки обвили мою шею, и она ответила мне с такой же нежностью. Безумие на мгновение отступило, уступив место чему-то тихому, ясному и невероятно хрупкому. Когда мы разомкнули губы, она прошептала, касаясь моего лба своим: — Вот это да. Это даже лучше, чем подрыв жилого квартала. Я рассмеялся, и она тоже. Мы сидели, обнявшись, и смотрели, как солнце окончательно тонет в смоге Хайна, и в нашем «Сердце», горящем в комнате под нами, не было нужды. Потому что сейчас все необходимое нам сияло внутри нас самих.