Спасение в хаосе

Идиллия, как и все в этом городе, оказалась хрупкой, как стеклышко на асфальте. Мы работали над усилением мощности «Сердца», и я, поглощенный расчетами, совершил роковую ошибку — усомнился в ее методе. — Джинкс, просто почувствовать — недостаточно! — мои нервы были натянуты, как струны, после часов безуспешных попыток стабилизировать новый скачок энергии. — Мне нужны точные данные, а не твои «здесь должно быть веселее»! Она замерла с паяльником в руке. Воздух в комнате мгновенно сгустился. — Что? — ее голос прозвучал тихо и опасно. — Я говорю, что твой способ не работает! — я с раздражением швырнул на стол сломанный датчик. — Мы не дети, мы не можем полагаться на одни лишь ощущения! Нужна система! Логика! Это было неправдой. Ее способ работал, и как еще работал. Но в тот момент меня ослепила моя собственная фрустрация, моя пилтоверская потребность все контролировать и измерять. Она медленно опустила паяльник. Вся та мягкость, что была в ней последние недели, испарилась, словно ее и не было. Ее плечи снова напряглись, а в глазах вспыхнули знакомые демоны. — Логика? — она фыркнула, и ее смех был сухим и колючим, как битое стекло. — Система? Хочешь вернуться к своей системе? К твоим друзьям из Совета? Может, зря я тогда не дала им превратить тебя в лужу? — Это нечестно, — огрызнулся я, все еще не осознавая глубины пропасти, которую рою. — НЕЧЕСТНО? — она взорвалась, сметая со стола банку с деталями. Мелкие винтики и транзисторы разлетелись по комнате, как град. — Ты говоришь со мной о честности? Я, я показываю тебе душу! Я даю тебе свет! А ты… ты хочешь засунуть ее в свои дурацкие таблицы! Ее голос сорвался на крик. Она сжала кулаки, и по ее телу пробежала судорога. — Ты такой же, как они! Ты видишь не меня! Ты видишь ошибку в своей системе, которую нужно исправить! — Джинкс, успокойся, это не так! — я попытался приблизиться к ней, но она отпрянула, как дикий зверь. — Не подходи! — ее глаза были полны безумием и болью. — Я не хочу твоей логики! Я не хочу твоих систем! И… и я не хочу тебя видеть! С этими словами она резко развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув нашей самодельной дверью с такой силой, что та едва не слетела с петель. Я остался один в мерцающем свете «Сердца». Эйфория сменилась леденящим душу ужасом. Что я наделал? --- Прошли часы. Ее все не было. Тишина в комнате стала давить на уши. Я вышел на улицу. Ночной Зорнак был пустынен и враждебен. Я обыскал все ближайшие улицы, заброшенные цеха, кричал ее имя. В ответ — лишь эхо и насмешливый свист ветра в трубах. Отчаяние сжимало мне горло. И тогда меня осенило. Выше. Она всегда стремилась выше. Я забрался по аварийной лестнице на крышу нашего здания. И там, в самом конце, на самом краю, сидела она. Поджав колени к груди и раскачиваясь. Ее синие волосы развевались на ветру, делая ее похожей на одинокую, раненую птицу. Она что-то бормотала себе под нос, обрывочные фразы, обращенные к призракам прошлого. Сердце мое упало. Я подошел медленно, стараясь не спугнуть. — Джинкс, — тихо позвал я. Она не обернулась, но ее бормотание прекратилось. -Паудер, -почти шепотом произнесла девушка,- Мое имя Паудер.  -Паудер..  Я повторил с недоумением.   — Уходи. Ты испортил все. Ты испортил наш свет. — Я знаю, — сказал я, останавливаясь в паре шагов от нее. — Я был слепым идиотом. Я испугался. — Чего? — ее голос дрогнул. — Того, что не контролирую. Тебя. Эту энергию. Наши чувства. Проще спрятаться за цифры и логику. Но это — трусость. Она медленно повернула голову. Ее лицо было мокрым от слез, а в глазах бушевала буря. — Ты сказал, что я не нужна. — Я солгал. Самому себе. Ты — самое нужное, что у меня есть. Ты и твой безумный, прекрасный способ видеть мир. Прости меня. Она смотрела на меня, и постепенно буря в ее глазах начала стихать, сменяясь бесконечной усталостью и болью. — Давай поговорим? — предложил я, делая еще один осторожный шаг. — Не о системах. О том, что ты чувствуешь. Я буду слушать. Только слушать. Она снова уставилась в ночную даль, на мерцающие огни Хайна вдали. Минуту, другую. Потом ее плечи снова содрогнулись, но на этот раз не от гнева, а от тихих, горьких рыданий. Я подошел вплотную и сел рядом, не касаясь ее. — Пойдем домой, — тихо сказал я. Она не ответила. Но через несколько долгих минут ее рука потянулась и вцепилась в мою куртку, цепко, как тогда, в первые дни. Я обнял ее, чувствуя, как ее худое тело бьется в мелкой дрожи. Мы сидели так, на краю крыши, на краю пропасти, и постепенно ее рыдания стихли. — Я тоже испугалась, — прошептала она, уткнувшись лицом в мое плечо. — Что ты просто бросишь. —Нет, — я прижал ее крепче. — Ты —мой  человек. И я люблю тебя.  Она вздохнула, и это был долгий, уставший выдох. Потом медленно поднялась на ноги, все еще не отпуская мою руку. — Ладно, — просто сказала она. — Пошли домой. И мы пошли. Вниз, с крыши, в нашу комнату, где мерцало «Сердце» — хрупкое, как наше перемирие, но все еще горящее. И я поклялся себе, что буду беречь этот свет и ее душу, какой бы безумной и ранимой она ни была.