Спасение в хаосе

Шли дни, превращаясь в недели. Наше «Сердце» сияло в углу, стабильное и мощное, доказывая всем и никому, что мы были правы. Мы продолжали работу, но что-то изменилось. В воздухе витала незримая тяжесть. Джинкс больше не танцевала вокруг реактора, не напевала ему безумные песенки. Она стала тише. Ее смех, когда он раздавался, звучал чуть приглушеннее, а в ее глазах, когда она думала, что я не смотрю, поселилась тень усталой грусти. Однажды вечером, когда дождь Зорнака барабанил по нашей металлической крыше особенно монотонно, она положила паяльник и подошла ко мне. Я сидел над чертежами нового, более компактного источника — логичным продолжением нашего успеха. Она вытащила лист бумаги у меня из-под руки и отложила его в сторону. — Хватит, — сказала она тихо. — Я почти закончил расчеты, — попытался я возразить, но замолчал, увидев ее взгляд. В ее глазах не было безумия, ни ярости, ни даже привычной иронии. Была лишь бесконечная, копящаяся годами усталость. Усталость от борьбы, от боли, от необходимости постоянно быть настороже, от самого себя. — Я сказала, хватит, — повторила она, и ее голос дрогнул. — Хватит чертежей. Хватит расчетов. Хватит этого… — она махнула рукой вокруг, — этого вечного доказательства чего-то кому-то. Совету. Пилтоверу. Самим себе. Она села напротив меня на пол, скрестив босые ноги, и взяла мои руки в свои. Ее пальцы были холодными. — Помнишь тот день на крыше? Когда мы просто дурачились? И тот вечер, когда наш свет зажегся впервые? — она смотрела на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце. — Это было настоящее. А все это… — она кивнула в сторону стола с бумагами, — это просто эхо. Эхо того, от чего мы с тобой бежали. — Но это наше, Джинкс.. Паудер.. — попытался я возразить. — Наше достижение. — Наше достижение — это ты и я! — ее голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — Сидящие здесь, сейчас! Не какой-то кристалл! Я… — она сглотнула, и по ее лицу скатилась единственная слеза, оставляя чистый след на запыленной коже. — Я до безумия устала. Устала быть «Джинкс», орудием хаоса. Устала быть «Паудер», несчастной девочкой из прошлого. Я даже устала быть твоим «гениальным соавтором». Она выдохнула, и казалось, что с этим выдохом из нее выходит вся ее боль. — Я просто хочу быть рядом с тобой. Чувствовать, что я нужна тебе не из-за моих идей, не потому, что я могу «видеть энергию». А просто потому, что я — это я. Потому что ты скучаешь по моему смеху. Потому что тебе тепло, когда я сплю, прижавшись к тебе. Она сжала мои руки с такой силой, будто боялась, что я вот-вот исчезну. — Давай уйдем. Просто возьмем и уйдем. Бросим все это. Сожжем, если хочешь. И просто… поедем. Посмотрим на море. На леса. На города, где нас никто не знает. Где я не буду сестрой Вай, а ты — ученым-предателем. Где мы будем просто двумя людьми, которые любят друг друга. Она умолкла, давая мне время, ее огромные глаза, полные слез и мольбы, впивались в меня. Это была не просьба сумасшедшей. Это была мольба души, изможденной десятилетиями одиночества и боли, души, которая наконец-то нашла пристанище и боялась его потерять в погоне за призрачными целями. Я смотрел на нее. На эту удивительную, ранимую, сильную девушку, которая из хаоса своего сердца создала свет и подарила его мне. Она была права. Все эти формулы, все эти победы — они ничего не стоили по сравнению с тихим вечером рядом с ней. По сравнению с ее смехом. По сравнению с тем, как она говорила мое имя. Я поднял руку и смахнул слезу с ее щеки. — А «Сердце»? — тихо спросил я. На ее лице расцвела медленная, сияющая, по-настоящему счастливая улыбка. — Оно всегда будет с нами, глупый, — прошептала она. — Оно здесь. — Она прижала мою ладонь к своей груди, под которой часто и трепетно билось ее живое, настоящее сердце. И я понял. Понял, что это и есть наш величайший триумф. Не контроль над энергией, а победа над одиночеством. Не признание Совета, а признание друг в друге всего, что они никогда не смогут понять. — Хорошо, — сказал я, и мое сердце наполнилось таким бесконечным, ясным спокойствием, какого я не чувствовал никогда. — Давай уйдем. Просто уйдем. Она вскрикнула от счастья, не сдерживаемого больше никакими демонами, и бросилась мне в объятия. Мы сидели на полу нашей разгромленной комнаты, среди инструментов и обрывков нашего прошлого, и смеялись, и плакали, держась друг за друга так крепко, как будто могли слиться в одно целое. На следующее утро мы сложили в две походные сумки только самое необходимое. Еду, воду, пару теплых вещей, несколько самых ценных безделушек Джинкс и мой старый, испещренный ее рисунками дневник. Мы стояли на пороге, оглядывая нашу берлогу в последний раз. Джинкс достала одну из своих гранат, ту самую, в розово-голубую кусачку. — На прощание? — спросила она, и в ее ухмылке снова играли те самые чертики, но теперь они казались безобидными и по-детски озорными. — На прощание, — улыбнулся я в ответ. Она выдернула чеку и швырнула «игрушку» в центр комнаты. Мы выскочили на улицу и, не оборачиваясь, побежали вниз по переулку. Оглушительный грохот, выбивший оставшиеся стекла, был для нас не актом разрушения, а салютом. Салютом в честь нашего освобождения. Мы вышли за пределы Зорнака, оставив позади дым и ярость. Впереди лежала дорога, уходящая в неизвестность. Джинкс шла рядом, ее рука была в моей, а ее смех звенел в утреннем воздухе, чистый и беззаботный. Мы не знали, что ждет нас впереди. Но мы знали, что будем вместе. И в этом знании был весь свет, который нам когда-либо был нужен.