Во всём виноваты абрикосы.
13 ноября 2025 г., 12:04
В детстве всё до смеха просто: любимый песочно-золотистый кот Лютик, играющий с солнечными зайчиками, вишнёвое дерево в самом сердце их деревушки и яркая голубизна летнего неба.
А ещё абрикосы. Проклятые абрикосы, растущие в саду госпожи Рейнерс.
Потому что если бы не они, то жизнь была бы намного легче.
«Папа меня убьёт», — кажется, в сотый раз за утро, не день даже, подумал качающийся с носков на пятки Джорди.
Он осмотрелся по сторонам, нервно карауля местность, пока уместившийся на дереве Каз срывал треклятый фрукт. Срывать-то срывал, вот только ещё ни один этот мальчишка так и не спустил.
Казалось бы, что могло прийти в голову мальчикам, одному из которых почти десять, а другому шесть? Правильно: воровать соседские абрикосы.
«Папа меня убьёт», — снова раздалось в голове.
И всё равно он, вздохнув, поднял голову.
— Пст. Пст, Каз, — громко шепнул Джорди, прячась за толстым стволом дерева, чтобы внезапно выглянувшая в окно госпожа Рейнерс не увидела шастающего по её двору малолетнего хулигана. — Ну что там?
Над ним послышался утомлённый, но в то же время и удовлетворённый выдох.
— Вкусня-я-я, — набитым ртом ответил младший брат, плюхнувшись спиной на плотную ветвь и громко икнув.
— Так ты не хомячь, а собирай! — недовольно буркнул Джорди.
Сначала он храбрился, предложив Казу нарвать абрикосов. Не тяжёлое же задание! Папа, вон, всё детство провёл у соседей на деревьях, правда воровал он у них инжир и нектарин, зато как хвастался слушающим с разинутыми ртами сыновьям своими достижениями! Ну, кроме той части, где их с Казом дедушка однажды выпорол его за такие приключения.
Что-то Джорди очень поздно подсказывало, что если их поймают за кражей, то столь близкая встреча с ремнём тоже не за горами будет, и аргумент «ты сам таким был!» на отца не подействует.
«Да сколько он там ещё будет сидеть?» — раздражённо подумал он, посмотрев на звонко шелестевшие листья и попытавшись отыскать там хоть какой-то намёк на Каза, но куда там! Его брат полностью скрылся в листве и гроздьях светло-рыжих плодов. Ему всего-то надо было набрать пару абрикосов, а он сидел там неприлично долго и, кажется, уже набил себе брюхо до икоты.
— О-о-ох, — вдруг выдал Каз над ним. — Джорди, я наелся.
— Молодец, — сквозь зубы прошипел он, так и пытаясь намекнуть, что его подняли на дерево срывать фрукты, а не есть их прямо на месте преступления.
— Теперь пить хочу, — пожаловался младший брат.
Джорди закатил глаза.
Гезена ради, а он хотел ещё и младшую сестрёнку в добавок к брату! Джорди вдруг представил себе, как пришлось бы прикрывать спины этим двум исчадиям ада вместо одного, и его мигом передёрнуло.
— А как мне спуститься? — с каким-то возмущением раздалось из листвы.
Джорди хлопнул себя по лбу.
Ну как? Как можно было два часа орать в голосину, что хочешь взобраться на дерево, если знаешь, что потом не сможешь спуститься с него на землю?
Этот мальчишка его нервы если и не перегрызал, то надкусывал регулярно, причём закусывал их абрикосами!
— Прыгай, — проворчал Джорди приглушённо, но достаточно громко, чтобы Каз услышал, и для полной демонстрации вытянул руки. — Я поймаю.
— Точно? — как-то недоверчиво спросил младший, высунувшийся из листьев и, вопреки своему «я наелся», всё ещё жующему фрукт. — Не уронишь?
Джорди со свистом выдохнул воздух сквозь зубы.
— Будешь тянуть время — специально отойду. У тебя от удара об землю зубы все выпадут и за беззубого такого никто замуж не выйдет, кроме старой госпожи Кортланд. И то потому, что ей терять нечего будет, как сказал папа.
Каз испуганно заахал и округлил глаза, наивно поверив в услышанное. Джорди посчитал это своей маленькой победой.
Хватаясь одной рукой за ветку, а другой прижимая к себе надкусанный абрикос, младший неуверенно свесил ногу. Та задёргалась в воздухе, будто искала несуществующую опору, и, не сразу отважившись, Каз свесил и вторую.
— ВЫ! — заголосил озлобленный голос в одночасье с тем, как открылась дверь в старый домишко хозяйки сада.
Оцепенев от осознания, что их всё-таки поймали за кражей, Джорди испуганно вытаращил глаза на покрасневшую от гнева госпожу Рейнерс, стоявшую на крыльце с тяжёлой сковородой в руках. Над головой его пронёсся визг Каза, не то испугавшегося прихода соседки, не то заоравшего от падения с дерева и не мягкого «шмяк» лицом аккурат в землю.
Костяшки дряблых ладоней Рейнерс побелели в противовес её багровым щекам.
— Мои абрикосы-ы-ы-ы! — заорала та, надвигаясь на трепетавших шкодников и взмахивая кухонной утварью так, будто держала в руке розги для грядущей порки. — Паршивцы малолетние! Я ваши бошки сейчас в банку для джема закатаю!
— Валим отсюда! — крикнул Джорди, схватив охающего от боли брата за шиворот.
Так он ещё никогда не бегал за свои десять лет. Пришлось несколько минут волочить ещё не вставшего на ноги и визжавшего Каза по грязной земле на манер тряпочки, которой вытирали пол, потому что времени на то, чтобы дать ему встать и самому понестись, не нашлось. В этом было и своё преимущество, однако: Каз то и дело орал как ошалелый, как только Рейнерс надвигалась на них и взмахивала сковородой в миллиметре от его ноги, на что Джорди стремглав ускорялся.
«Папа меня убьёт», — снова, как мантрой.
Сердце учащённо забилось.
Бабке на вид лет двести, а бегала она с такой бойкостью, что будь здоров!
— Придурошные дети! Чтоб вам пусто было! — донеслось до них, когда они миновали калитку.
На прощание старая сковородка пронеслась над их головами и, не попав в цель, угодила в огородный пугало, которое, кажется, даже качнулось от обиды.
Джорди и Каз так и неслись по низкой зелени, держась за руки и боясь прервать бег. Даже оглянуться и убедиться в том, что преследование прервалось, никто из них не решался, как будто госпожа Рейнерс мигом схватит их за уши и наглядно покажет, где раки зимовали (и Джорди знал: там, где они зимовали, абрикосов не было).
Остановились они только тогда, когда ноги больше не держали их, гудели так, что колени болели как у стариков.
Джорди рухнул плечом на землю, не сумев сдержать усталый стон. Ещё совсем юное тело ломило до ужаса, и сам он набегался на десять лет вперёд. При этом он не мог быть уверен, что это их последняя вылазка за соседскими фруктами. Только если под вечер, конечно, им не придётся встретиться с папиным ремнём — тогда всё-таки придётся как честным и примерным керчийцам довольствоваться абрикосами из местного базара.
— Джорди, не умирай, — пронёсся над ним тонкий голосок Каза.
— У-у-угх, — жеманно протянул он, с трудом перевернувшись на спину и подставив бледное лицо солнечному светилу. Лицо припекало так, будто солнце решило: «Раз уж Рейнерс не достала — я доделаю». Как будто даже оно против абрикосовых налётов.
Присев, Джорди провёл ладонью по взмокшему лицу. Мелкие каштановые кудри неприятно прилипли к шее и лбу, и он шикнул, подумав, насколько их вылазка стоила всего.
— Ладно, — отмахнулся Джорди от раздумий, посчитав, что с надвигающимися проблемами разберётся позже, и протянул Казу ладонь. — Дай абрикос.
Каз округлил глаза.
— Так ты тоже хотел? — ошеломленно спросил он.
Теперь пришёл черёд Джорди округлить глаза.
«Я его прибью», — поклялся в уме старший брат.
Может незаметно куда-нибудь подбросить его? Соседи поговаривали, что в более безлюдных окрестностях то и дело ходили сулийские караваны, которые испокон веков жили в Керчии. Можно сдать им Каза и ещё и взять с них за это деньги. Да, будет сложно, за такого сулийцы не то, что не захотят платить, а ещё и сами потребуют с Джорди платы, чтобы согласиться забрать его к себе, но ладно. Всегда можно взять у папы пару крюге, сказав, что это на игрушку или сладости.
— То есть ты мне правда не оставил?! — вспыхнул Джорди от неверия.
И зря он надеялся, что этот бесстыдник хотя бы покраснеет! Он, напротив, просто покивал, как будто что-то обыденное совершил.
Нет, Джорди точно продаст его кому-нибудь, но не сулийцам. Жалко их.
Он спрятал лицо в руках, вспоминая все ругательства, которые только слышал от мальчишек из их деревни, и что-то глухо простонал.
— Ну не плачь, — попросил его Каз, и Джорди стиснул зубы, почувствовав, как тот утешающе погладил его по плечу. — Я тебе в следующий раз вырву пару штук, хорошо?
— В следующий раз, — угрюмо буркнул старший, резко убрав руки с лица и сердито посмотрев на брата. В следующий раз он просто купит эти чёртовы абрикосы, а не будет ради них лезть к соседям на рожон. — Папа нас убьёт, Каз.
— Не волнуйся, — отмахнулся заулыбавшийся Каз, словно и впрямь стараясь вселить в него веру в лучшее. — Я скажу, что это твоя идея была, и папа убьёт только тебя.
— Гениально, — процедил Джорди, у которого, кажется, задёргался глаз.
— Я такой, — горделиво провозгласил младший брат.
Всё хуже некуда: на них накричала злая соседка, они пробежали целый марафон, а впереди его ждал не хилый такой нагоняй от отца.
А, а ещё он остался без абрикосов.
Конец комедии.
Вдох. Выдох. Джорди, силясь успокоиться, встал на ноги и покачал головой.
— Каз, ты задница, — наконец озвучил он гениальнейший, просто монументальный вывод, над которым думал целых несколько минут.
— Нет, я мальчик, — недоуменно хмыкнул Каз, как будто объяснял ему и без того очевидные вещи.
— Ты будешь виновником моей первой седины, — повторил Джорди фразу, которую как минимум раз в неделю слышал в свой адрес от отца. Вздохнув, однако, он всё же смягчился и по-братски мягко потрепал мальца по чёрным волосам. — Но без тебя было бы скучно.
Глаза Каза заинтересованно сверкнули, совсем как у мальчонки, получившего самый желанный подарок на день рождения.
— Я знаю, — довольно оборвал он этот почти трогательный идиллический момент, подтвердив слова Джорди с самым что ни на есть важным видом. — Я как праздник, просто на каждый день. Ещё и с хлопушками.
— С хлопушками? — малость скривился старший, как будто проглотил целиком дольку лимона.
— Ну да, — закивал Каз, словно это и так очевидно. — Ты же всегда кричишь, когда я рядом. Прям знаешь: «бабах!»
Джорди помрачнел от его чересчур счастливого лепета.
— Это называется нервный срыв, Каз.
— Прекрасное имя для праздника, — засветился от радости шагающий рядом с ним мальчик.
Джорди вздохнул, порой искренне удивляясь такой детской непосредственности брата, но не сумел сдержать скользнувшую по губам растроганную улыбку.
— Пошли домой, праздник, — устало, но умиротворённо произнёс он.
— А ты меня понесёшь на спине? — с надеждой спросил Каз.
Улыбка улетучилась, и Джорди, закатив глаза, громко фыркнул.
— Да, но только в воображении. Представляй и радуйся, шкет.
В ответ послышалось обиженное мычание Каза, и старший, зашагавший чуть быстрее, с безобидным торжеством усмехнулся. Нет, и всё-таки без него Джорди было бы тоскливо, просто Казу не обязательно знать, насколько. У него и без того самомнение раздулось настолько, что он назвал себя праздником.
Джорди прервал свой ход на небольшом вечнозелёном холме, открывающем вид на родную ферму Ритвельдов. Деревянная калитка, вальяжно бродивший по двору кот, дом, в котором он жил с отцом и братом. Из открытого окна тянулся тонкой сахарной нитью аромат яблочного пирога (спасибо, что не абрикосового). Панорама настолько знакомая, настолько родная душе, настолько отпечатавшаяся в подкорке сознания, что Джорди сможет с закрытыми глазами рассказать до мельчайших подробностей, как всё выглядело: где травы больше, где по стене расползались трещины.
И в глубине самого детского естества ему хотелось верить, что ничего из его настоящего никогда не познает изменений.
* * *
Дверь открылась. Каз в тотчас же закашлялся в кулак, объятый чёрной кожей перчатки: пыль, вздыбившись над полом, нагло залезала в глаза и нос. Оглянувшись через плечо, он махнул рукой, приглашая соратника следовать за ним. — Заходи, — только и сказал ему Каз. Но его приглашения не особо-то и требовались: Джорди и сам ступил в коридор, озираясь по сторонам, оценивая, разбирая то, что осталось на своём месте, и то, что потерпело новшеств. Каз догадывался, как он всегда горазд был делать: его брат все эти годы и не представлял, и думать не смел, что когда-нибудь окажется здесь снова. Они продали ферму десять лет назад, больше не надеясь увидеть её хоть раз, не надеясь снова вернуться в сохранившую воспоминания о некогда беззаботном детстве деревню. Взгляд Джорди зацепился за старые настенные часы с кукушкой. Сама кукушка, потёртая, с облезшей краской, уже наполовину высовывалась наружу. — Та самая, — произнёс Джорди, касаясь деревянной птички, будто прикосновение поможет точно убедиться, что это именно та кукушка, которую смастерил их отец. — Странно, что предыдущие хозяева не выбросили. Каз промолчал. На самом деле, хозяева её как раз выбросили. Кинули в какой-то захламленный ящик, а после, видать, забыли, оставили пылиться на чердаке. Каз нашёл эти часы на третий день, как вернул ферму. Сначала и он думал выкинуть их, стереть связь с прошлым. Татуировки с «Р» достаточно, так зачем ему ещё и эта старая дребедень? Но если так посмотреть, то и дом Ритвельдов огромное связывающее звено, а он всё не спешил его сжечь. Что с ним случилось тогда, никто не скажет, но часы вернулись на своё прежнее место. Сломанные, не такие, как раньше, утерявшие прежнюю яркость. Совсем как новый-старый хозяин этого дома. — Тут много чего поменялось, — степенно изрёк Каз, хромой поступью ступая в гостиную, — но много чего и осталось прежним. Гляди. Кончик трости ткнулся в бледно-голубой плюш, валявшийся в самом углу помещения. Каз внимательно проследил за тем, как разверзлось озарение, недоверчивое узнавание в глазах Джорди при виде находки. — Лежанка Лютика, — выпалил он. — Они правда сохранили её? Каз пожал плечами. Он не знал, какая судьба постигла их любимца, смогли ли о нём позаботиться люди, в чьи руки Джорди его передал, и ушёл он на радугу в тепле и любви, а не бродяжничая по холодной улице. — Наверное, у них тоже был кот, — предположил Каз вслух. Но глупо отрицать хотя бы себе: он завидовал тому, как Джорди не отрекался от чувств, заполонивших его при виде дома, в котором они провели детство. Свои собственные Каз давно табуировал и отвергал, заверяя самого себя, — не только потому, что больше некому — что он ничего не чувствовал. Очередные стены, очередные комнаты — чем же не Клёпка? Однако врать себе приходилось долго, и сейчас Каз вынужден признать: на самом деле и ему совсем не по-бреккеровски больно. — Комнату отца меняли пару раз, — буднично оповестил он, метнув взгляд на ступени, чтобы в следующий миг проковылять к ним. — Я не стал изменять традиции предыдущих жителей и переоборудовал его в кабинет. Там все счета за торги зерном и травой. — Как долго ты уже ведёшь отсюда торги под… псевдонимом? — последнее слово Джорди произнёс особенно отчётливо, и Казу не требовалось даже оборачиваться, чтобы увидеть, как он нахмурил брови. В Кеттердаме ему пару раз отказали как в продаже, так и в аренде жилья. И всё бы ничего, но стоило арендодателю взять в руки документы Джордана-чёртового-Иоганна-Ритвельда, как некогда дружелюбная беседа превращалась в крики и отказ отдавать ему квартиру. Только после третьей неудачи Джорди удалось разузнать от рассерженного хозяина дома, в чём проблема, поэтому вскоре в комнату Каза ворвался ураган с громким и разъярённым «какого чёрта, Мартенс?!» на устах. — Где-то три года, — ответил Каз, делая вид, что не заметил ту невесомую острастку в голосе брата. — От фермы идёт хороший доход. Он миновал картину давнего керчийского художника, изобразившего немолодого воина шуханского происхождения. Как ни странно, никто из прежних жильцов её не выбросил, хоть краска уже и слезала, отчего картина теряла свой былой величественный вид. Каз честно не понимал, — или делал вид, что не понимал — почему от этого факта ему стало легче, когда он зашёл в этот дом впервые за годы жизни в столице. На кухне так и стоял самовар, который их отец в холостой молодости привёз из Равки. На стене в коридоре висел оберег, который им подарила суеверная старушка-соседка, когда Казу было восемь. Он отворил очередную дверь, не разбирая, что в нём довлело: горечь или отрада. Хотелось верить, что равнодушие. Так, на деле, жилось намного легче. Потому что дверь, которую Каз открыл, скрывала за собой ничто иное, как их с Джорди комнату. Комнату, которая отчасти и осталась той же, но точно так же, как и кабинет отца, перетерпела свои правки. Как будто отголосок прошлого, отголосок, который потрепали наравне с ними, который стал таким же гротескным и наполовину узнаваемым. Джорди вскинул брови, но так ничего и не произнёс. У Каза, по правде, тоже сначала не находилось слов. — Стол тот же, — через минуту их общего безмолвия озвучил Джорди. Подойдя, провёл по лакированной столешнице ладонью, щупая, ощущая, возвращаясь. — Странно, даже книги остались. Кровати разве что другие. Каз отвесил короткий немой кивок. Кровати и впрямь другие, не для маленьких мальчиков, которые жили здесь много лет назад. Сначала Каз, прибыв на ферму, отвергал мимолётную пугающую идею остаться в этой комнате на ночь. Приехав в четвёртый раз и задержавшись допоздна, он всё-таки остался и лёг на ту сторону, на которой спал первые девять лет своей жизни. В те ночи он подолгу неотрывно смотрел на другую постель, всегда заправленную, всегда пустую, в которой должен был лежать другой человек. Это так странно: в этой комнате по ночам всегда царили шумиха и весёлый говор, а спустя годы он засыпал в ней в полной тишине. Каждый раз Каз напоминал себе избавиться от второй кровати. Просто так, чтобы не мозолила глаза. Не напоминала. Прошло три года, а она так и осталась. Будто знала. Он мазнул взглядом по стенам, оголённым без его детских рисунков. Слава всем Святым, которые только существовали на этом свете, что прежние жильцы не преисполнились растроганностью и не оставили детские каракули. — Сарай снесли, — оповестил Каз, прокашлявшись. — Курятник тоже, но на чердаке ничего не тронули. Даже тайное укрытие осталось на месте. — Это то самое, где мы от папы прятались? — усмехнулся смотревший в окно Джорди, хотя смешок и прозвучал с какой-то тоской. — То самое, — подтвердил Каз. Постояв так от силы минуту, он подошёл к окну, из которого выглядывал лоскуток лазурного неба. Ясного, не как в Кеттердаме, где купол над макушкой усеян холодным серебром, где чугунные облака плыли в неведомую даль. Всё вокруг до крайности… необычное. Возможно, даже это не самое подходящее словечко, чтобы описать весь спектр ощущений. Казалось, что ничего не изменилось: омытая солнечным светом родная деревня, его детская комната, вид на цветущее вишнёвое дерево. Теперь, будто последний утерянный кусок приставляли к раздробленной мозаике, рядом с ним ещё и Джорди. Со всей этой совокупностью вещей можно представить, что ему снова не больше девяти, что Кеттердам, Баржа Жнеца с чумными трупами и Бочка лишь страшный сон, который он повидал в десятилетней коме, но это не сон. Каз знал, что ничего из этого не сон. Их с Джорди шрамы всё подтверждали. — Даже дерево стоит там, где и всегда, — хмыкнул старший, не двинувшись с места, и добавил: — Скоро вишня созреет. Каз подавил шумный вздох. В детстве стоило Джорди только сказать это, как он уже хватался за огромную корзину и бежал к дереву. Вишня тогда, правда, была ещё розоватой, едва отошедшей от желтизны, и зачастую Каз наступал на те же грабли и плевался от смешивающихся в ягоде терпкой горечи и кислинки. Он повернул голову, чтобы посмотреть на брата. Само слово это, короткое и рваное, сейчас даже в голове звучало так, будто с непривычки. Тогда, встретившись с ним впервые спустя годы разлуки, Каз был уверен, что скоро Джорди уйдёт, не выдержит правды о том, кем он стал, и можно будет забыть обо всём случившемся. Он, однако, вопреки всем сомнениям — и всемогущим кулакам Инеж — остался, и это самое «брат», укрепившись, увязалось за ним, прилипло листом, который Каз и не смахивал. Иметь брата через десять лет, опять-таки, странно. Быть им для кого-то — тоже. — Я… не думал, что когда-нибудь снова буду здесь, — вдруг признался Джорди. И Казу хотелось усмехнуться. Надтреснуто. На грани нервного срыва. В девять лет он не думал, что потеряет брата из-за чумы. В десять — что станет бандитом. В пятнадцать — что влюбится. В семнадцать — что снова рискнёт снять перчатки ради девушки. Стоя в этой же комнате три года назад, он не думал, что однажды будет стоять здесь с Джорди, которого Каз давно похоронил для себя. Жизнь строилась на безумной череде неожиданностей. — Я не думал, что когда-нибудь буду здесь с тобой, — Каз произнёс это буднично. Или же хотел, чтобы для Джорди оно так и звучало. Вновь вздохнув, он отвернулся, и панорама вишнёвого дерева сменилась видом на всё ту же комнату. Во всём этом Каз, наверное, совсем чужой. Он не тот младший брат, которым помнил его Джорди. Тот мальчик был до того мягок, что многие говорили прямо: «этот мир слишком жесток для такого как он» (наверняка в свои двадцать четыре Джорди успел не единожды перефразировать их до «это Каз слишком жесток для этого мира»). Помнится, отец всегда считал, что именно его старший сын станет настоящим баламутом и каверзником, пока младший, до смешного наивный и послушный, вырастет в кроткого юношу. Кто знал, что жизнь в итоге так посмеётся Лукасу Ритвельду в лицо? И всё же присутствие Джорди давало с полной ясностью понять: как бы предыдущие жильцы ни переставили или убрали мебель, какими бы старыми ни казались вещи, самое гротескное и изменившееся в этом доме только Каз.* * *
Каз говорил, что выкупил их ферму просто так. Просто потому, что он мог. Джорди догадывался, что это ложь. Что всё ни черта не «просто так». Вопрос в том, понимал ли сам Каз своё вранье или принялся со временем в него верить. Ближе к ночи его потянуло осмотреть дом во второй раз. Такое чувство описать легко: глаза не могли насытиться увиденным, как и сердце — чувствами. В гостиной на столе лежало знакомое, поблекшее тряпьё, которое когда-то давно было прекрасным декоративным полотенцем с шуханской вышивкой. Джорди траурно улыбнулся: с этой вещицей у него особое воспоминание. Казу тогда исполнилось пять, но, так как незадолго до дня рождения младший брат успел его выбесить, Джорди торжественно взял на себя прерогативу проговорить тост и растроганно заявил, что помнил тот прекрасный день, когда папа принёс его младенцем из детского дома. Каз тогда едва не плакал, принявшись в ужасе спрашивать, правда ли он приёмный, а их отец, не оценивший таких шуток, схватился за полотенце и ещё долго гонял старшего сына по всему двору. Джорди провёл пальцами по бледно-красной вышивке. «Не волнуйся, па, с нами всё хорошо». Правда ведь, хорошо. Он нашёл брата, он снова вошёл за порог своего родного дома, он отыскал хотя бы одного члена семьи, которую потерял. Проходя по коридору, Джорди услышал хриплое покашливание сверху, из чердака. Про себя он удивился, подумав о том, откуда и как у Каза развилась такая странная любовь к чердакам, но всё равно полез за ним. Как в детстве: тогда ему тоже приходилось лезть за младшим братом что на дерево, на котором тот феерично застрял, что на кладовую антресоль, куда Каз прятался во время пряток и по глупости опускал подставленную для подъёма лестницу. — Каз? — позвал Джорди, высунув голову в чердак, и тут же и сам закашлялся. Пыль поднялась, слепила, и глаза вскоре заслезились, покрывшись пеленой. — Тут я, — отозвался младший, закатавший рукава и подвигающий к люку деревянный ящик. — Вспомнил, что здесь остались наши старые вещи, которые прошлые хозяева не выбросили. Взобравшись в полумрак, Джорди вдруг остановился, заметив, что тот закатал рукава. Вещи его уже не так интересовали, в отличие от предплечья брата. Кое-чего другого, рядом с татуировкой ворона, пытающегося испить из полупустого кубка. — Всё хотел спросить, что значит эта «Р», — сорвалось с него. Он хотел приблизить пальцы и аккуратно, почти невесомо, обвести чернила татуировки. Они с Казом начали с недавних пор бороться с его тактильным страхом, и пусть результат лечения с ним куда менее удовлетворяющий, чем с Инеж, до мало-мальского прогресса дойти им удалось. Но в этот раз Джорди решил обойтись без касаний. — А ты как думаешь? — после недолгого разглядывания своего предплечья спросил Каз. Джорди пожал плечами. — Была одна теория, — жеманно ответил он, — но мне кажется, что я себе всё это надумываю. — Тебе кажется, — опроверг его мысли Каз. Карие глаза Джорди заинтересованно сверкнули. — Так это правда значит «розочка»? — с наигранным неверием вопросил он. Состроив своё фирменное апатичное выражение лица, Каз упер руки в бока. — Я сейчас вырежу эту «р» у тебя на лбу, Джорди, — процедил он с нескрываемой угрозой. — Слишком много розочек на одну деревню. Можно я хотя бы ротвейлером буду? — засмеялся Джорди, но тут же, сменив настрой, произнёс теплее: — Но я всё-таки рад, что эта «р» всё ещё с тобой. Рад, что ты не забыл. Каз демонстративно закатил глаза, чтобы следом переключить внимание на ящик. Эта татуировка говорила громче любых слов, громче него самого. Отныне и навеки Джорди не поверит, если брат заявит, что он вычеркнул их прошлое из памяти. Не тогда, когда при своей неприязни к прикосновениям он вырезал на собственном теле единственную связь с роднёй. Недолго пошарив рукой по ящику, Каз вытащил на лунное мерцание кольцо с камнем. — Чудесно, — самодовольно прошипел он, осматривая находку. — Можно продать какому-нибудь филе втридорога. Узрев знакомый блеск рубина, Джорди вскинул брови. В тотчас, нахмурившись, он выхватил кольцо из руки брата. — Балда, это мамино, — как можно менее раздраженно выдал он, ощутив некую обиду за покойную мать. Каз с самым что ни на есть невозмутимым выражением лица вскинул руки в знак капитуляции. — Ну хорошо. Пусть останется в разряде святынь, раз так хочешь. Я ограничусь грабежом банков, а не семейных тайников. Он снова принялся рыться в провизии, в то время как Джорди исторг обреченный вздох. Что он там говорил о связи с прошлым? «Интересно, мама хоть успела взять его на руки?» — так некстати пронеслась непрошеная мысль, отозвавшаяся вселенской неумолимой смутой. Джорди было четыре, когда матери не стало, но он смутно помнил чёрные кольца её кудрей, поющий ему по ночам колыбельные голос и блестевший на её указательном пальце перстень с рубином, напоминающим капельку крови на серебре. У Джорди была мать четыре года, а у Каза, наверное, всего пару минут. Не омраченный этим фактом Каз выудил до ужаса знакомую книжонку. — «Пустынный клык», — фыркнул он, пару раз тряхнув потрепанной вещицей в воздухе. — Думаю, она тебе уже не нужна. В Кеттердаме у тебя есть более презентабельный экземпляр. — Сюжет это не спасло, — уныло отрезал Джорди, потянувшись к ящику в надежде отыскать что-то поинтереснее. — Какие-то бумажки… ничего себе, Каз, смотри! Ещё не выказав ни грамма заинтересованности, Каз подвинулся ближе, чтобы рассмотреть, что за бумажную кучу отыскал его старший брат. Увидев, узнав в этом безобразии свои детские рисунки, он преисполнился таким ужасом, что все хвалёные строгость и безразличие Грязных Рук быстро сошли на нет. — Дай сюда! — воскликнул Каз, торопливо потянувшись за каракулями дней минувших, но оказавшийся быстрее Джорди, смеясь, поднял сжимающую рисунки руку так, чтобы младший не дотянулся. — Ни за что! — весело проговорил он, вскакивая на ноги. — Ты их сожжёшь или выдашь за детские картины Де Капелля и продашь за миллион крюге на каком-нибудь аукционе. Гезен, чувствую себя папой, который нашёл детские поделки своего взрослого сына, — с явно преувеличенным умилением проговорил Джорди, разглядывая рисунки, но, зацепившись за один из них, слегка нахмурился и показал Казу. Тот стоял, скрестив руки на груди и недовольно наблюдая за происходящим. — Ты тут нашу семью нарисовал. — И? — раздраженно уточнил Каз, смотря на свои давние художества. На бумаге и впрямь был нарисован маленький он между братом и отцом. — И? — переспросил Джорди так, будто возмутился услышанным. — Почему я без рта? — Видимо, ты уже тогда мне больше нравился, когда молчал. Джорди пораженно ахнул, возмутившись уже по-настоящему. — Из нас двоих это ты всегда был мастером выматывать кишки, Каз! Тебе даже говорить не надо было, — высказал он претензии, которые все годы оставлял невысказанными, после чего наглядно спрятал рисунки во внутренний карман пальто. — Оставлю себе. — Прекрасно, — фыркнул Каз сквозь зубы. — Покажу их Инеж, когда буду помогать ей с документацией. Каз честно пытался выглядеть равнодушным, но от такого заявления его глаза убийственно вытаращились, а зрачки свелись в крохотные точки. Усмехнувшийся Джорди только пожал плечами. — Понимаешь, Каз, — прокашлявшись, деланно серьёзно изрёк он, — она обязательно спросит меня о твоём детстве. Может, даже попросит рассказать пару нелепых историй о тебе. Не буду же я таить секреты или врать своей младшей сестре и будущей невестке? Каз помрачнел, и Джорди не знал точно, что именно вызвало такую реакцию: сестра или будущая невестка. Ещё не догадавшись, что после родов его мама отправилась вовсе не на лечение, Джорди мечтал о младшей сестре. Инеж, будучи единственным ребёнком своих родителей, мечтала о брате. Итог был ну очень очевиден, поэтому пару месяцев назад Инеж заявила Казу, что если он обидит её брата, то она проверит на нём остроту своего нового кинжала. Джорди пообещал, что если он обидит его сестру, то получит от него ремнём. Каз спросил, с какого дуба они так дружно рухнули и почему не взяли его с собой. Миг покоя прервал гвалт грома, обрушившийся на их деревню настолько внезапно, насколько то представлялось возможным. Джорди устремил взор к округлому окошку, чтобы увидеть, как в то же мгновение сверкнул белоснежный серпантин на кобальтовом небе. Каз вздохнул, с какой-то неохотой потянувшись за тростью, точно такая резкая смена погоды нагло прервала всю их шаткую невозмутимую идиллию. Не проронив ни слова и так и оставив ящик, до верху заполненный старыми вещами из их общего прошлого, он прошагал к люку. Вскоре его угловатая фигура исчезла из сводов чердака, замелькала где-то внизу, на втором этаже, пока Джорди так и сидел, то удерживая в руке материнский перстень, то ощущая тонкость смятых бумаг во внутреннем кармане пальто. Он не сразу встал и спустился вслед за братом, почувствовав себя так, точно по вине грозы между ними осталась недомолвка. Висела грузной тучей. Готовилась пролить дожди. А Джорди прекрасно помнил, чем заканчивались частые дожди. — Каз, — окликнул он его, пройдя за братом по темени и на уровне рефлекса протянув руку. Опомнился Джорди только в последний миг, когда ещё секунда — и он бы непременно дотронулся до него. Каз тоже, по всей видимости, уличил этот момент, обернувшись до одури вовремя и отпрянув, когда являвшаяся в кошмарах рука едва не коснулась его. Джорди так и застыл, мысленно поругав себя за забывчивость, и отвёл чуть было не напортачившую ладонь. — Извини, — сорвалось с него виновато, хотя слово и не самое подходящее для того, чего им посчастливилось избежать. В противном случае пришлось бы откачивать Каза и приводить в чувства после панической атаки или тошноты. — Забыл случайно. В детстве он был до ужаса тактильным. Это так странно, что теперь требовалось либо спрашивать разрешение, либо быть крайне осторожным, чтобы тронуть его. Каз не ответил, смотря на него не отрываясь, долго. Он склонил голову набок, почти по-птичьи, словно пребывая в раздумьях. Во взгляде его ни грамма злости, а губы не кривились в ещё не прозвучавших хлёстких обвинениях. Так и не проронив ничего, Каз протянул к нему руку. Медленно, неуверенно, в любой момент готовясь прервать всё и отвернуться, сделав вид, что ничего не случилось. Но он этого не сделал: осторожно, действуя нерасторопно, он обвил своим указательным пальцем его. По его телу прошмыгнула дрожь, Джорди чувствовал это, и даже в полумгле коридора ему удалось различить разлившуюся по щекам Каза болезненную зелень. Ему оставалось лишь догадываться, что ощущал его младший брат от этого касания, какие воспоминания оно могло разбередить, как кропотливо добивал его рассудок, однако вопреки всему Каз не отстранялся. Он мог бы сдаться, мог бы отдёрнуться, мог бы всё прервать, но строптиво продолжал держать его за пальцы. Рвано вздохнув, Каз подтолкнул его ступать за ним. — Пошли, — ломано слетело с языка, скрутившегося в узел, и Джорди последовал безропотно. — Куда мы идём? — чуть погодя полюбопытствовал он, бросив взгляд на замелькавшую в темноте дверцу в их комнату. — Спать, — по-житейски ответил Каз. Джорди заломил краешек рта, порадовавшись, что брат на него не смотрел. Не будь это таким редким моментом, когда Каз позволял себе снять маску равнодушия, он бы пошутил, что тот вёл себя как невеста в первую брачную ночь. Каз стиснул его пальцы чуть сильнее, не выдавая, что и он стремился снести барьеры между ними. — Что ты хотел сказать? — преспокойно спросил он, толкнув заскрипевшую дверцу. Из окна их комнаты в коридор шаловливо прошмыгнула ледяная лазурь полумесяца. Джорди вспомнил ночь перед приплытием в Кеттердам, когда он лежал в кубрике «Призрака» и вслушивался в раскаты грома. Даже тогда он не предполагал, что в один день окажется здесь. С Казом. — Просто вспомнил, что в детстве ты боялся грозы, — не сразу отважился Джорди сознаться в своих раздумьях. Обернувшись, Каз воззрился на него уничижительным взором, но руки его так и не отпустил. Уже хорошо. Уже обнадёживающий знак. — Я надеюсь, у тебя не возникло мысли, что я позвал тебя успокаивать меня от непогоды? — возродилось нечто едкое из короткой тишины. Джорди качнул головой. — Просто вспомнил, — повторил он. Ну… не то чтобы он ждал, что в двадцать Казу снова надо будет залезть к нему под одеяло при одном ударе молнии, и дело было вовсе не в его отторжении к человеческой коже. Младший брат разжал пальцы. Рука Джорди безвольно качнулась маятником. — Иди ложись, — изрёк Каз, шагая к постели не своей, но на той стороне, где он засыпал в детстве. — Завтра утром надо будет проверить крышу. «Господи, — внутренне ошеломился Джорди, — этот человек даже на свои похороны список дел придумает!» — Ты сейчас серьёзно? — на грани недоумения кинул он в спину брата. — Мы только пришли, едва коснулись старой жизни, а ты о какой-то там крыше думаешь? — Кто-то должен, — невозмутимо отрезал Каз. — Мгм, — саркастично пробормотал Джорди, закатывая глаза. — Ты бы и соседский сарай проверил, если бы смог. — Кто знает, — загадочно протянул Каз, повернувшись к нему и продемонстрировав соратнику алчный блеск в бездонных чёрных глазах. — Вдруг они прячут свою заначку именно там? Всегда бей туда, куда филя не смотрит. Джорди даже не соизволил во второй раз глаза закатить — заноют ещё, а с той частотой, с которой Каз вынуждал его поднимать раздраженный взгляд к небу, у него непременно начнётся головная боль. И всё-таки сдавшись, смирившись с жадным нравом братца, Джорди выдавил на себе слабую улыбку. — Ну хорошо, — согласился он, сев на кровать. — Сделка есть сделка. Каз молчаливо кивнул, откинув до этого валявшиеся в кармане перчатки на тумбочку. — Сделка есть сделка.* * *
Если спросить Каза, что его подтолкнуло позвать Джорди не просто погостить, а ещё и переночевать в их доме детства, он… ну, он будет молчать как минимум минуту. Мысль ворвалась в подкорки разума настолько спонтанно, что Каз ни вдохнуть, ни выдохнуть не успел. Первое время он отмахивался. После, когда то стало практически наваждением, спросил как без участия разума, едва не выпалив второпях: «хочешь поехать со мной в нашу деревню?» Каз пнул мелкий камушек, очутившийся у его ног, и с излишней наблюдательностью проследил за тем, как тот пару раз кувыркнулся в воздухе, прежде чем приземлиться в мелких зарослях. Ночью ему долго не спалось, и единственным занятием он нашёл лежать и пристально смотреть на заснувшего Джорди. Не моргая, анализируя. Сколько Каз лежал в этой комнате, в этой постели, беспрестанно думая о том, как безбожно пустовала соседняя кровать. Видеть на ней Джорди после этого всё равно, что стать свидетелем вселенской аномалии. — Мне всё детство приходилось за тобой лезть на высоту, но я не думал, что когда-нибудь дело дойдёт до крыши, — пожаловался Джорди, разминая затёкшие лопатки. С Каза сорвалось деланно скептичное «пф!». — Звучит как повод залезть куда-нибудь повыше, — злорадствующе подытожил он, с внутренним ликованием подмечая, как помрачнел Джорди на его обещание. — Крыша прекрасна. Люблю крыши. Крыши супер, — угрюмо пробормотал он. — Ну тогда маяк тебе тем более понравится, — с липовым добродушием заключил Каз. — В следующий раз, как мне надо будет кого-то скинуть, возьму тебя с собой. Есть у меня как раз один должник… — Чего?! — не на шутку возмутился округливший глаза Джорди. — Ты реально собираешься брать меня поглазеть на то, как ты будешь сбрасывать с маяка живого, — на этом слове он сделал особый акцент, будто Каз мог забыть нечто чрезвычайно важное, — человека? — Мм… да, дурацкая идея, — самым обыденным тоном решил он, кивнув самому себе. — Ты будешь так занудствовать о морали и прочей чепухе, что мне захочется либо тебя в придачу скинуть, либо прыгнуть вслед за должником и расшибиться в лепёшку. Как сорвёшь с себя платок святоши, жду тебя на маяке. Каз отвернулся, чтобы скрыть от глаз брата довольную ухмылку, зазмеившуюся, когда слуха коснулось притворное хныканье: — Почему я не могу просто остаться дома и посмотреть на крыши и маяки из окна, как нормальный человек… — Ах вы вонючие сучата! — прервали стенания Джорди ругательства, выкрикиваемые хриплым старческим голосом. Оба брата обернулись на возгласы и тут же увидели старуху, тянувшую за ухо нашкодившего мальчишку, пока ещё трое поспевали за ней в попытке спасти товарища. Посчитав, что ему того мало, бабка пнула мальца ногой в пятую точку. Вот только Каза и Джорди волновала не сама ситуация, сколько старуха. — Госпожа Рейнерс? — потрясенно шепнул старший. — Она жива? — Сам удивлён, — как бы безэмоционально ответил ему Каз, хотя на деле и сам пораженно застыл при виде давней соседки. Мальчики всё кружили вокруг неё, обиженно кривляясь, пока Рейнерс грузным шагом шла к следившим за происходящим Казом и Джорди. Оба брата, единодушно вспомнив давным-давно полетевшую в них сковороду, отшагнули назад и понадеялись, что ворчливая соседка шла вовсе не к ним, но надежды их так успехом и не увенчались: Рейнерс быстро вытянула руку и ткнула в них указательным пальцем. — Стоять! — рявкнула она. — Эти бестолочи ваши? Каз скривился от её властного тона. — Бабке два раза сходить поссать осталось, а она права качает, — шепнул он, пока Рейнерс была достаточно далеко, чтобы его слова до неё не долетели. Джорди как можно менее грубо ткнул его локтем в бок. — Не наши, — бегло выпалил он. Но если Джорди думал, что этого хватило, чтобы госпожа Рейнерс переключила своё внимание с них на что-то другое, то он крупно ошибался. — Меня уже достали эти сопляки! — визгливо пожаловалась она, взмахивая морщинистыми кулаками, пока детвора прилипчиво ютилась вокруг неё. — Понаплодятся тут всякие безмозглые амёбы, которые только узнали из вонючей бульварщины для взрослых, куда и как пихать, а страдать всегда приходится именно мне! Каз посмотрел на мальчиков, обиженно надувшихся от тирады нахальной соседки. Самый, кажется, младший, ещё и потирал потерпевшую столкновение с каблуком Рейнерс ягодицу. — Ну прекратите, дамочка, — посерьёзнел Джорди. — Это же дети. — Это же дети, — передразнила его госпожа Рейнерс, состроив гримасу отвращения. — Мне тут двухметровый шкаф будет о детях морали ещё и читать! Я тоже была ребёнком, но за то, что делает современное поколение, меня лупили так, что месяц на заднице не усидишь! Как же меня достали эти выродки. То эти грёбаные Ритвельды, то Хафферсы, то эти теперь. Ещё не прекратив ворчать себе под нос, Рейнерс отвернулась и горделиво прошествовала обратно к дому. Дети, шмыгая носом, так и остались там стоять. Каз же наблюдал за тем, как давняя соседка удалялась, и всё открывал и закрывал рот в попытках что-то произнести. — Что она сказала? — презрительно выдохнул он. — «Грёбаные Ритвельды»? — на его манер вырвалось с Джорди. Стиснув зубы, Каз вобрал воздух в лёгкие с такой силой, что ноздри его опасно раздулись и грозились засосать в себя что обиженную детвору, что Джорди. Он давно не Ритвельд, но наглая старуха всё равно нарывалась на самую жестокую месть Грязных Рук. Каз взял себя в руки, пытаясь успокоиться. Он не любил детей, но, посмотрев на мальчишек, вдруг мягко, аки добрый дядюшка или их старший брат, улыбнулся и сложил руки на набалдашнике трости. Следом — с самым ангельским добродушием обратился к ним: — Дети, хотите абрикосы?* * *
— Ах вы…! Поток нецензурной брани госпожи Рейнерс утонул в заливистом хохоте восторженных авантюрой мальчиков, убегающих из её сада. Между этим — возгласы до этого стоявшего на дозоре Джорди, описывающего младшему брату, что он с ним сделает, если ему снова ничего не достанется. Сам Каз, словно возглавивший эту свору, бежал впереди с целой охапкой спелых оранжевых абрикосов из сада госпожи Рейнерс, и чувствовал себя как никогда счастливым. Когда Инеж вернётся в Кеттердам и спросит, чем он занимался в её отсутствие, ему точно будет, что ей рассказать.
