Мутной неожиданной ночью.
27 марта 2026 г., 14:51
Предполагалось, что ночь будет спокойной.
Инеж прибыла в Кеттердам, когда юная синь вечера погасила тёплый блеск заката. Джорди тем временем гостил в Клёпке, вместе с братом скрывшись от Отбросов на чердаке, и внезапное прибытие капитана стало поводом задержаться чуть дольше запланированного. Где-то ближе к полуночи они оба, видимо, решили, что рамки приличия требовали разойтись по домам, но Каз в своей нарочито уклончивой манере предложил переночевать у него. Кровать перешла к Инеж, — хотя она долго отнекивалась, робея, что ей одной дали целую постель — пока Каз и Джорди устраивались на диване.
«Хорошо, что Каз купил диван побольше», — подумал старший, положив посередине пару подушек. В первый раз брат всё-таки уснул под его боком, снеся очередной барьер между ними, но Джорди знал, как коварны бывали ночи, и меньше всего он хотел, чтобы Каз очнулся с приступом от случайного соприкосновения кожи к коже.
Он хорошо знал, как легко и вероломно сны меняли не озвученные правила игры, и под той луной Джорди в очередной раз в этом убедился.
Правда, не за счёт Каза.
* * *
Они подорвались сразу, как услышали пронзительный рваный вдох. Схватились за первое, к чему потянулись руки, вооружились и принялись осматриваться в поисках внезапного пришельца. — Кто-то пробрался в Клёпку! — Бей сразу, как слышишь рядом с собой звук! — Ты серьёзно схватился за подушку?! — Умолкни! Но звук прервался столь же резко, сколь и окатил комнату, и теперь лишь шорох тихого, сбитого дыхания блуждал, сеча слух. Воскресло из бреши лишь короткое непонимание, но достаточно было бросить взгляд на кровать, чтобы приблизительно понять причину: Инеж сжалась на самом краю, укутанная в одеяло, и беспрерывно дёргающаяся ткань отчётливо выдала мелкую испуганную дрожь. Недолго смотревший на неё, Каз опустил подушку. В следующий миг откинул, взявшись за трость и медленно, с некоей опаской зашагав к Инеж. Джорди остался стоять на месте, обеспокоенно взирая на образовавшуюся картину. Помнится, однажды Каз обмолвился, что даже спустя годы после освобождения из рабства Инеж мучили кошмары. Что, бывало, она просыпалась резко, не осознавая, где и с кем находилась, что порой она что-то боязливо лепетала, ожидая увидеть над собой очередного клиента. Джорди ещё ни разу не приходилось застать её в таком состоянии… до сегодняшней ночи. — Инеж, — тихо, с особой осторожностью окликнул её Каз, неспешно подходя и становясь перед ней. — Инеж, всё хорошо, ты… ты в Клёпке. Ты не там. Ты уже не окажешься там. Тебя никто больше не тронет. Она не ответила, хотя издали показалось, что неуверенно, точно ещё не до конца уверовав в явь, кивнула. Показалось или нет? Может, тьма силилась скрыть то, что чужие глаза видеть не должны, что должно было остаться только между ними двумя? Каз уложил предусмотрительно одетые в перчатки руки на навершие трости. — Хочешь, я побуду с тобой? — вновь обратился он к ней, чуть склонившись, чтобы разглядеть мутную черноту её глаз. — Ты… позволишь побыть рядом? С тобой всё будет хорошо, если я дотронусь до тебя, или ты хочешь остаться одна в комнате? Все звуки слились в один общий гул, но Джорди, кажется, уловил во всём этом сиплое «угу». Он проследил за тем, как Каз аккуратно, с особым пиететом к её состоянию, уселся на кровать. Как Инеж, вынырнув из пласта одеяла, неторопливо подалась к нему, зарылась в его слабо дёрнувшиеся от близости руки, которые погодя немного обняли её напряжённые плечи. Как она, даже в таком прискорбном положении, старалась не пробудить в нём отголоски фобий, ужасы тех часов, проведённых на развалине из больных мертвецов, и прижалась лбом к одежде на его яремной впадине. Каз уткнулся носом ей в темя, увенчанное стянутыми в длинную косу смольными прядями. И это — опять же — так необычно: видеть его таким. После всех хладнокровных изречений, после умелых попыток уподобиться по эмоциональному диапазону каменному истукану. После всех масок, которые Каз надевал и поднимал так торопливо, что Джорди не удавалось застать этой миллисекунды. А он всё стоял в метре от них, не зная, что делать. «Может, принести ей что-то?» — подумал Джорди, почувствовав укол бессилия от факта, что он мог лишь стоять рядом и… и на этом всё. Они с Инеж хоть и считались братом и сестрой, но он всё ещё не так близок к ней, чтобы она подпустила его к себе в такой ужасающий, будораживший душу момент. По всей видимости, Каз ощутил его неловкость с истинно-бандитской выверенностью. — Инеж, — обратился он к ней, бережно поправив вырвавшиеся с её прически прядки, — что будем делать с Джорди? Оставим его? Или выгоним? Как тебе лучше? «Выгоним», — мысленно фыркнул Джорди. Его брат сарказмировал даже в такой ситуации. Инеж призадумалась, всё стараясь вырваться из пучины воспоминаний о ночах и днях в борделе, и наконец вынесла вердикт: — Пусть остаётся, — произнесла она, и Джорди, ожидавший от неё просьбы выйти, немало удивился от полученного доверия. — Я думаю, с вами обоими мне будет спокойнее. — Хорошо, — согласился с ней Каз, и, подняв глаза на него, бегло мотнул головой на свободное место рядом с собой. — Ну, садись тогда, а то всю ночь простоишь как вешалка. Джорди нарочито устало закатил глаза. — Поздно спохватился, — буркнул он, подавшись к кровати и присев на неё как можно тише. — Я уже мысленно принял свою судьбу и выбрал угол поудобнее. — Ты всегда можешь продолжить, когда мы закончим. Как я могу отрывать тебя от поисков самого себя, даже если ты нашёлся в образе вешалки? — с наигранным удивлением поддел его Каз, и шумно выдохнувший Джорди вдруг подумал о том, насколько сильно расстроится — или всё же поблагодарит его? — Инеж, если он выдаст брату подзатыльник и снесёт ему полголовы. Хотя, вероятно, поглощённая в мрачные воспоминания Инеж и внимания поначалу не обратит, и от осознания того за рёбрами болезненно скрипело. Большую часть времени Джорди ведал о ней как о храброй воительнице, святой в глазах тех, кого когда-то жестоко поработили. Тогда, увидев её бессознательно лежавшей после падения в воронку, услышав повесть о том, как Призрак появился меж волнами Истиноморя и сносил рабовладельческие корабли, Джорди ощутил, как многолетний образ деформировался. Как он разглядел в ней нечто больше, чем героиню морей, чем надежду детей и женщин. Теперь же он видел человека, сломленного нерадивой судьбой. Он видел человека. Без званий и од, без громких почестей и всеобщего уважения во взглядах окружавшей её команды и вызволенных рабов. Инеж слегка повернулась, всё не отпуская Каза, и теперь Джорди мог видеть её изнурённые снами глаза, мог видеть побледневшее, блекло-умбровое и запечатлевшее поутихшую оторопь лицо. — Расскажите мне… что-нибудь, — вполголоса попросила она, стараясь утихомирить расшалившееся дыхание. Каз мягко провёл ладонью по её плечам, по спине, стараясь успокоить дрожь, пленить страхи, низвергнуть их прикосновениями, не таившими ничего дурного. — Что ты хочешь услышать? — хрипло обратился он к ней. — Что… угодно, — пролепетала Инеж, сглотнув осевший поперёк горла тяжёлый ком. — Что-то светлое. Забавное, возможно. Может, вы вспомните пару историй из своего детства? Уместив на её макушке подбородок, Каз вперился взглядом в затопленный тенями угол, склонил потяжелевшие веки, как если бы перебирал в памяти хоть что-то из прошлого до Кеттердама. Наконец, недолго побыв в раздумьях, он вздохнул. — Я мало что помню. Давай лучше ты расскажешь, — обратился он к Джорди, легко передав всю ответственность рассказчика старшему брату. Джорди вздёрнул брови, не ожидавший подобного расклада событий. Воспоминаний было так много. Они ведь с Казом не могли спокойно сидеть на месте и вечно что-то вытворяли, отчего соседи нередко грубо хватали их за локти и раздражённо вели к отцу, с самым мрачным видом готовившемуся к получасовой тираде. Вот только почти каждая история казалась размытой, неполной, словно лишь половина излучала солнечную ясность, пока другую часть заволокло в туман. Порыскав в поисках хоть одного забавного случая, Джорди заговорил: — Мы в детстве с Казом часто играли в семейную пару. Он всегда был беременной женой: клал под одежду подушку, чтобы был накладной живот. Чердак погрузился в тишину. Выразительный, отнюдь не двусмысленный взгляд медленно повернувшего к нему голову Каза ясно давал понять, что под «давай лучше ты расскажешь» он подразумевал явно не это, но надо было вовремя предупреждать. Инеж же, замерев, прекратив дрожать, посмотрела на рассказчика засверкавшими глазами. — Правда? — едва ли не завороженно полюбопытствовала она. И раз уж его сводная сестра просила продолжить, то Джорди не мог ей отказать. — Конечно, — усмехнулся он, погрузившись в роль повествователя. — Он ещё бегал по двору, держался за пузо. Помню, папа позвал помочь, а этот бежит со скоростью света куда-то и орёт: «не могу, пап, я рожаю!», а потом я подбежал и начал принимать роды, помогал тужиться, давал нашей дочке имя. При соседях и… — Достаточно, — вдруг перебил застывший, испепеляюще глядевший на него Каз. — Что ж ты именно эту историю вспомнил? Почему не рассказал, как сделал себе крылья из пергамента и залез на крышу, говоря, что ты сейчас взлетишь, а потом орал папе, чтобы он тащил лестницу? Джорди склонил набок голову. — «Мало что помнишь»? — с толикой возмущения переспросил он, принявшись вспоминать дальше. — Раз так, то давай вспомним, как ты решил, что будешь деревенским врачом. Ты попытался меня исцелить, когда я простудился, и напоил какой-то гадостью, после которой я сутки не мог встать с кровати. — О, да, я до сих пор этим горжусь, — злорадно ухмыльнулся Каз. — А перед этим ты заставил мне натереть глаза луком и повёл на ярмарку, чтобы надавить на жалость и получить все сладости бесплатно. Ты говорил всем, что мы бездомные и без денег, и даже специально меня обвалял в траве, чтобы я выглядел как можно более потрёпанным. — А что ты жалуешься? Досталось в итоге мне. Ты же рыдал, что «я тебя заставил», — парировал возмутившийся Джорди. — А что, разве нет? Ты меня заставил. — Вот как? Тогда помнишь, как уже в Кеттердаме я вернулся с работы, а ты сидел на подоконнике как царь-бог, держал пустой бокал и важным взглядом смотрел в окно? Когда я спросил, что ты делаешь, ты ответил, что хочешь, чтобы другие дети смотрели на тебя, думали, что ты в таком возрасте пьёшь, и завидовали. — Мм, не помню, — деланно задумавшись, уклончиво проскрежетал Каз. — Зато я помню, что когда тебе было восемь, ты собрал улиток и напоил их пивом. Не знаю, откуда ты его взял, но они обрыгались чем-то зелёным. На моей кровати. — Это было специально задумано, а вот ты, — уничижительно продолжил Джорди, вовремя отвадив себя от идеи мстительно ткнуть пальцем в плечо брата, — ты был настолько жадным в детстве, что прятал от меня сладости, чтобы потом втихую сожрать их, но через час забывал, где спрятал. А помнишь, как и когда их находили? Когда по всему дому воняло и папа искал их по запаху гнили. — Так ты вечно сжирал больше, как старший. — Вот именно, старший. А со старшими так нельзя обращаться, Каз. — Ох, началось! — Не началось, а продолжилось. — А помнишь, — зацепился за какой-то фрагмент прошлого и Каз, — как ты однажды решил призвать свою будущую жену? Ты провёл какой-то ритуал перед сном, полчаса стоял в ванной перед зеркалом и бубнил какое-то заклинание на непонятном языке, а когда я лёг с тобой, услышав грозу, ты подумал, что это твоя жена пришла. Ты был полусонным, потому вцепился в меня и начал читать мне любовные клятвы, а я боялся пошевелиться и сказать что-то. Утром, только проснувшись, ты завизжал и спихнул меня на пол. — Ты как-то не смахивал на хорошенькую жёнушку, вот и пришлось тебя вытолкать, — без намёка на раскаяние небрежно ответил Джорди. — А помнишь, как ты обиделся на меня и устроил великий побег? — Да, по-моему, ты даже испугался, когда я ушёл. — Ушёл… — закатил глаза старший. — Ты прошёл километр, сел на камень и начал ждать, пока я приду тебя уговаривать вернуться, ещё и заснул в канаве. — Но согласись, что моя идея тебе понравилась. Ты попытался повторить её через месяц, собрал в узелок хлеб, нож и деревянную ложку, но если я хотя бы ждал, то ты скоро вернулся, потому что забыл, куда собрался идти. И твой уход сам отменился. — Ты, наверное, был очень расстроен? — наигранно посочувствовал ему Джорди. — Конечно, я не успел доесть твою долю конфет, а ты уже припёрся, как будто тебя ждали. — Бедненький. — Именно. — Ах, да, ещё про твою любовь устраивать сцены у окна: когда мы с папой уходили, ты орал как недорезанный и бил по стеклу, чтобы люди думали, будто тебя заперли и держат в заточении. — Да, а ты… И Каз вдруг резко опустил взгляд. Джорди — вместе с ним. Оба брата смотрели на Инеж, прекратившую дрожать и с немым интересом, с неким благоговением слушающую их. Слушающую внимательно, не моргая, будто была самой терпеливой зрительницей на свете. — Ну, вы продолжайте, — обратилась она к ним заговорщически, заломив край рта в невесомой полуулыбке. — Меня тут, так сказать, нет. Каз и Джорди переглянулись… и усмехнулись, не найдя подходящих слов. Возродившись из пустоты, в комнате, расползаясь по потолку и стенам, повисло безмолвное согласие. Окутало собой, разнесло умиротворение, отобранное немилосердными снами и разбитыми витражами лет минувших. — Отлично, — прошептал Каз, обращаясь неведомо к кому, возможно, и к самому себе, — значит, продолжим… просто быть рядом. — Да, — тихо добавил за ним Джорди, подхватив инородное его брату чувство внутреннего покоя. — Это звучит как хорошее окончание этой ночи. И они втроём устроились поудобнее на той кровати, забыв о диване, будто тот утратил всякую надобность. Каз облокотился на подушку рядом с Инеж, устроив её чуть ближе к себе, но всё ещё пытаясь сохранять разумную дистанцию. Джорди же осторожно устроился на краю постели, будучи случайным свидетелем их уединения, и чердак заполнил мягкий, немой уют глубокой ночной поры: насилу слышный людской говор за окнами, спорадический скрип половиц, мерное дыхание рядом. Инеж закрыла глаза, более не пытаясь никуда спрятаться, более не боясь вновь пуститься в царствия снов, точно почувствовала, что её больше никто не потревожит. Каз слегка коснулся её руки, стиснул пальцы, не получив с её стороны неодобрения, и Джорди позволил себе едва уловимый вздох облегчения: ночь казалась благосклонной и доброжелательной. — Ну, что ж… — тихо пробормотала Инеж, готовясь снова отдать разум на волю мира грёз, — тогда и правда… пусть эта ночь окончится именно так. И своды чердака сомкнулись, как на прочнейший замок, в долгожданной тиши. Осталось только чувство, что здесь, вместе, улёгшись на одну постель и оберегая друг друга от страхов прошлого, можно быть в безопасности.
